Одержимость
Шрифт:
– Плевать на репортеров. Завтра мы уедем отсюда. Ну, где же твой гнев, Сьюзи? Почему ты не злишься на него за то, что он сделал? За то, в какое положение он поставил тебя и детей? Надеюсь, рано или поздно ты сможешь встряхнуться, пока же постарайся просто довериться мне. Так оно будет лучше. Завтра мы уедем, и ты сможешь создать новую жизнь для себя и детей.
– Я даже не знаю, с чего начать.
– Начни собираться. Пусть это станет для тебя первым шагом.
Сет ушел, а мать продолжала плакать. Но в скором времени Наоми услышала хлопанье ящиков.
Похоже, она все-таки собирает вещи.
Утром они уедут. Уедут отсюда навсегда.
Закрыв глаза, Наоми мысленно возблагодарила своего дядю. Неделей раньше она спасла жизнь Эшли. И вот теперь дядя спасает ее саму.
Три
В окрестностях Вашингтона Наоми прожила пять месяцев, две недели и пять дней. За этот небольшой промежуток времени она испытала столько взлетов и падений, столько радостей и горестей, что большая часть их давно выветрилась из ее памяти.
Ей нравился их дом в Джорджтауне. Нравились высокие потолки и яркие краски, уютный задний дворик и фонтан с небольшой запрудой.
Большой город покорил ее воображение: Наоми могла часами сидеть у себя на подоконнике, разглядывая бесконечный поток машин и прохожих. Комната ей досталась просто замечательная. Здесь был шкаф вишневого дерева – настоящий антиквариат, а не какая-то там развалюха – с большим овальным зеркалом, тоже обрамленным вишней. В распоряжении Наоми оказалась двуспальная кровать – роскошь, о которой она и не мечтала. Постельное белье было мягким и шелковистым. Укладываясь спать, она легонько водила пальцами по подушке – безмолвная колыбельная, неизменно погружавшая ее в дрему.
Стены нежно-золотистого оттенка украшали фотографии цветов, так что в комнате у нее был собственный сад.
Эта комната нравилась Наоми даже больше, чем мамина, хотя в той были роскошная кровать с бледно-зеленым балдахином и множество других, столь же элегантных вещей.
Мейсон спал на раскладном диване в комнате, которую дядя называл второй гостиной. Но в первые несколько недель он чаще всего ночевал у Наоми – забирался к ней в кровать или вовсе пристраивался на коврике, как большой щенок.
Гарри сводил их в свой ресторан, где на столах красовались свечи и цветы. Он провел для них экскурсию по большой кухне, наполненной жаром, суетой и всевозможными шумами.
Учебный год она встретила в состоянии нервного возбуждения. Новая школа. Новый мир, где никто ее не знал. Это и пугало, и завораживало. Для начала пришлось привыкать к новому имени. Теперь она была Наоми Карсон, новенькая, и кое-кто потешался над ее акцентом. Зато никто из школьников не знал, что ее папа сидит в тюрьме.
Ей не очень-то нравилось ходить к психотерапевту. Сама доктор Осгуд, молоденькая, приятная женщина, вызывала у нее только симпатию. Но как можно было говорить с чужим человеком о родителях и о брате и, что еще хуже, о той ночи в лесу?
У Мейсона был свой доктор, мужчина. Сеансы ему нравились, так как доктор разрешал говорить про видеоигры и баскетбол. Так, по крайней мере, утверждал сам Мейсон. Но уже через несколько недель такой, казалось бы, пустой болтовни он перестал приходить на ночь к Наоми. Одиночество его уже не пугало.
Их мать общалась с другим доктором… когда ей случалось до него добраться. Чаще всего она ссылалась на плохое самочувствие и отправлялась в постель с уже привычной головной болью.
Раз в неделю она брала у дяди Сета машину и уезжала в тюрьму – в исправительное учреждение Хазелтона. Дорога туда и обратно занимала восемь часов. И все это – ради краткой беседы через стекло. Домой она возвращалась ужасно измученной и постаревшей.
И все же она продолжала туда ездить.
В целом жизнь вошла в привычную колею. Мейсон и Наоми ходили в школу, Гарри – в свой ресторан, а Сет в офис, где он занимался инвестированием чужих денег. Мать Наоми устроилась подрабатывать официанткой.
Но как-то вечером Сет вернулся домой с бульварной газетенкой в руках, и тут разразилась целая буря.
Наоми поежилась. Ни разу еще не видела она дядю таким разгневанным, ни разу не слышала, чтобы он на кого-нибудь поднял голос. И теперь она просто не знала, что делать. Она как раз готовила ужин – курицу с рисом, как научил ее Гарри. Мейсон сидел за кухонным столом и корпел над домашними заданиями. Мама сидела тут же, отрешенно глядя в пространство.
Она подскочила, когда Сет с размаху хлопнул газетой о стол. На передней странице Наоми увидела фотографию своего отца и – о ужас! – собственный снимок, сделанный еще в ту пору, когда она училась в Сосновом лугу.
– Как ты могла?! Как ты могла поступить так со своими детьми, с собой?
Сьюзан сжала золотой крестик, висевший у нее на шее.
– Не кричи на меня. Я им практически ничего не сказала.
– Ты сказала им больше, чем достаточно. Это ты дала им фотографию Наоми? Ты разболтала, что мы живем в Джорджтауне?
Наоми заметила, что плечи у мамы поникли. Раньше так бывало в тех случаях, когда отец бросал на нее недобрый взгляд.
– Мне заплатили пять тысяч долларов. Мне ведь тоже надо зарабатывать деньги!
– Каким же образом? Продавая в газеты фотографии дочери?
– Они бы и без меня могли достать этот снимок. Ты же знаешь, газеты треплют наше имя уже много недель. Этому просто нет конца.
– У них не было фотографии Наоми, Сьюзан. – Сет устало потянул узел на галстуке. – И они не знали, где вы теперь живете.
В этот момент зазвонил телефон, и он вскинул руку, чтобы остановить Наоми.
– Не снимай трубку. Пусть сработает автоответчик. Они уже названивали мне сегодня в офис. Газетчикам не составит труда разыскать номер, не внесенный в справочник. Не внесенный, чтобы защитить тебя и твоих детей, Сью. Уберечь вас от того, что сейчас начнется.