Чтение онлайн

– Фокея в опасности, великий басилевс, – осторожно ответил Горгий. – Персы собираются пойти на нас войной, потому и велено мне привезти из Тартесса оружие. И если у нас будет оружие из черной бронзы…

– Ослепительный, – сказал верховный казначей Миликон, не дав Горгию договорить, – грек не знает наших законов…

– Сапроний, прочти купцу закон, – велел царь. – В греческом переводе.

Поэт встал, нараспев произнес:

– Теперь, фокеец, ты знаешь. Закон на то и составлен, чтоб его знали, – сказал Аргантоний.

Придворные восхищенно зашептались. Царь откинулся на подушки, потирая живот обеими руками, лицо его исказила гримаса: видно, начиналось жжение. Павлидий подал ему чашу с водой, но Аргантоний оттолкнул ее и поднялся.

– Миликон, – сказал он, – поможешь греку в торговле.

Он удалился, сопровождаемый кошками. Павлидий вышел вслед за ним.

В галерее Венценосной Цапли царь оглянулся, недовольно буркнул:

– Ну, что еще? Покоя от вас нет.

– Грек лжет, Ослепительный, – доложил Павлидий. – Он сказал моим людям, что, опасаясь карфагенян, прошел Столбы безлунной ночью. А как известно, этими ночами стояла полная луна…

– Утомляешь ты меня, Павлидий. Если грек – карфагенский лазутчик, то займись, им. А мне не докучай. Эй, усыпального чтеца ко мне!

После ухода царя придворные почувствовали себя свободнее. Сапроний быстро доел баранину, выпил вина и, не отирая жирных губ, придвинул к себе тыкву в меду. Миликон, перебирая холеными пальцами бородку, шептал что-то на ухо ученому Кострулию, а тот хихикал, поводя вокруг острыми глазками.

Горгий сидел, не притрагиваясь к еде, и не знал, что делать. Уйти без разрешения было неприлично, оставаться – вроде бы ни к чему.

Наконец черные глаза Миликона остановились на нем.

– Не хочется в такую жару заниматься делами, – лениво сказал верховный казначей, – но что поделаешь, грек: царь повелел заняться тобой.

Горгий учтиво наклонил голову.

Сапроний оторвался от еды, засопел, остановил на Горгий тяжелый взгляд.

– Послушай, грек, – сказал он, – много ли в Фокее поэтов?

– Есть у нас певцы-аэды, – ответил Горгий. – А много ли их, не знаю, господин, не считал.

– Многочисленность поэтов идет во вред власти, – высказался Сапроний. И без обиняков добавил: – У меня кончился запас египетских благовоний. Умащиваться нечем.

– Чтобы тебя умастить, – насмешливо заметил Миликон, – надо извести столько жиру, сколько иному хватит на год.

Кострулий захихикал.

– Если бы это сказал не ты, светозарный Миликон… – недобрым тоном начал Сапроний.

– То ты бы немедля написал стихотворный донос, – закончил, смеясь, Миликон. – Знаю я тебя. – Он поднялся, стряхнул с одежды обглодки. – Идем, грек.

– Господин, – обратился Горгий к Сапронию, – у меня есть немного египетского жира. Если позволишь, я…

– Завтра вечером, – перебил его толстяк, – приходи в мой дом по ту сторону стены. Я пришлю за тобой раба.

Горгий поспешил за Миликоном, соображая на ходу, хватит ли для поэта двух амфор жира или придется пожертвовать три. Видно, этот пузатый – влиятельный человек при дворе, ничего не поделаешь, надо быть с ним в хороших отношениях.

Они вышли из дворца и остановились у массивных, обитых серебром колонн, подпиравших портал. Подскочили рабы с носилками, Миликон неторопливо взгромоздился, задернул полог. Рабы понесли его через широкую площадь, залитую солнцем. Горгий пошел следом. Раскаленные плиты жгли ноги сквозь подошвы сандалий.

Посредине площади перед храмом стояла четырехугольная башня старинной кладки. Сверкал, слепил глаза серебряный купол храма. Литые бронзовые двери были затворены, из дверей как бы вытягивались черные головы неведомого божества. И опять подивился Горгий расточительству тартесских правителей. Все сплошь – серебро и бронза, как еще не додумались вымостить ими площадь…

Пересекши площадь, вошли в тень оливковых деревьев. Здесь, окруженные садами, стояли дворцы – были они гораздо меньше и ниже царского, но тоже крепкостенные и затейливые. Горгий приметил, что каждый из них что-то выпячивал: то ли каменный гребень над кровлей, то ли треугольный зубец, то ли просто шест, раздвоенный кверху. Очевидно, в этой части города, обнесенной стенами, жили только знатные тартесситы, царские придворные, и у каждого был дворец побольше или поменьше, соответственно знатности.

Над дворцом Миликона возвышалось два гребня. Распахнулись чернобронзовые ворота, Горгий вслед за носилками вошел в тенистый двор с бассейном. Миликон сбросил одежды на руки рабов, полез, кряхтя от наслаждения, в бассейн. Поплескавшись, сделал знак Горгию. Тот проворно скинул гиматий и сандалии, спустился в прохладную воду. Миликон с усмешкой сказал:

– Когда высокорожденный зовет низшего в бассейн, он не должен ждать, пока низший разденется. Но ты не знаком с нашим обычаем, и я прощаю твое смешное желание стать со мной наравне.

Горгий рассыпался в извинениях, Миликон властно его прервал:

– Помолчи, грек. И не вздумай на меня брызгать. – Он уселся на ступень, по пояс в воде, а Горгию велел стать на ступень пониже. Во дворе не было ни «души, только бродили две-три диковинные птицы, обличьем похожие на цапель, но с пышными невиданно-прекрасными хвостами. Из глубины дворца доносились невнятные женские голоса.

– Дошло до меня, – начал Миликон, – что карфагеняне сожгли у Кирны фокейский флот. Верно ли это?

Нет, господин…

– Называй меня – светозарный. И подумай, прежде чем говорить «нет». Будет лучше, если ты скажешь правду.

– Это правда, светозарный. Сожжено в битве много кораблей; но потери карфагенян не уступают фокейским.

– Тем не менее, – жестко сказал Миликон, – уцелевшие фокейские корабли навсегда покинули западную часть Моря.

– Этого я не знаю. Когда я плыл сюда, наш флот стоял в Кумах.

– А в Столбах стоял карфагенский флот, не так ли?

Миликон пристально посмотрел на грека, в его черных и влажных, как маслины, глазах была усмешечка.