Чтение онлайн

– В моих словах нет лжи, о сияющий великолепием владыка!

– Хорошо, увидим! Но если ты солгал, гадальщик, лучше бы тебе не родиться на свет. Позвать сюда менялу Рахимбая!

– Почтенный Рахимбай болен, – подобострастно напомнил кто-то из толпившихся вокруг вельможи средних начальников.

– А я не болен? – вспыхнул вельможа. – Я не болен? Уже две ночи не смыкал я глаз, разыскивая этих проклятых коней! Он будет лежать, а я за него отдуваться! Позвать! Принести на носилках!

Восемь стражников, предводительствуемые двумя средними начальниками и одним старшим, устремились к дому купца…

Вельможа был роста среднего, даже весьма среднего; возникало несоответствие внешности его высокому и многовластному чину; с целью исправить эту досадную оплошность природы он всегда носил узкие лакированные сапоги на чрезмерно высоких тонких каблуках, благодаря чему прибавлял себе роста и величия. Постукивая каблуками по каменным плитам, он прошелся взад-вперед по мосту, затем остановился, правой рукой царственно оперся на каменную ограду, а левую медленно вознес к своим черным усам и принялся поглаживать и покручивать их. Вокруг все благоговейно безмолвствовало – и гнев его мало-помалу начал остывать.

В минуты досуга вельможа не был чужд возвышенным раздумьям и даже любил их, как признак своего несомненного духовного превосходства над подвластными. «Не в том ли и состоит главная обязанность начальника, чтобы внушать подвластным страх и трепет? – размышлял он. – Достичь же этого проще всего сечением их всех подряд и без разбора, но непременно сопровождая кару приличествующими назиданиями, без чего она не может возыметь должных благопоследствий». Эти раздумья успокоили вельможу, – он почувствовал себя как бы воспарившим на могучих крыльях начальственной мудрости в надзвездные выси, откуда все казалось мелким, ничтожным, заслуживающим не гнева, но одного лишь презрения; взгляд его, устремленный на костлявого старика, не то чтоб смягчился, но словно обрел некую бесплотность и проходил насквозь, не обжигая и не причиняя ран. «Что же касается действительной вины секомого, – продолжал он расширять круг своих мыслей, – то подобные сомнения вовсе не должны иметь доступа в разум начальника, ибо если даже секомый и не виноват в том деле, за которое наказуется, то уж обязательно виноват в каком-нибудь другом деле!» От этой мысли, от ее глубины и силы, у него даже дух захватило; подниматься выше было некуда, выше начиналась мудрость уже божественная, – он воспарил к самым ее границам, и его мысленному взору как бы открылся океан слепящего, непостижимого света!

Дом купца находился неподалеку. Через полчаса носилки вернулись.

Из-под шелковой занавески выполз меняла – желтый, опухший, с нечесаной бородой, испестренной подушечным пухом. Держась за сердце, охая и кряхтя, он поклонился вельможе и сказал слабым, но язвительным голосом:

– Приветствую сиятельного и многовластного Камильбека! Зачем понадобилось ему поднимать со скорбного одра своего жалкого раба, ничтожество которого таково, что он даже не может найти в этом городе защиты от дерзких воров?

– Я позвал почтеннейшего Рахимбая как раз по этому поводу – чтобы доказать ему свое усердие в розысках пропавших коней. Я огорчен и обеспокоен как никогда!

– О чем же так беспокоится сиятельный Камильбек? Ведь теперь его текинские жеребцы обязательно получат первую награду на скачках.

Это был открытый удар – прямо в лицо. Вельможа побледнел.

– Горечь утраты и сопряженная с нею болезнь помутили разум достойного Рахимбая, – произнес он с холодным достоинством. – Здесь, перед нами, находится один гадальщик, чрезвычайно искусный, по его словам, который берется разыскать пропавших лошадей.

– Гадальщик! И ради этого сиятельный князь поднимает меня, больного, с постели! Нет, пусть уж властительный князь гадает сам, а я удалюсь.

И он повернулся, чтобы уйти.

Вельможа с холодным достоинством произнес:

– В городе распоряжаюсь я! Почтеннейший Рахимбай вступит сейчас в переговоры с гадальщиком.

Он умел внушать повиновение, этот вельможа! Купец хоть и сморщился, но подошел к Ходже Насреддину:

– Я не верю тебе, гадальщик, и на ломаный грош и говорю с тобою, вынуждаемый к этому властью. У меня из конюшни пропали два чистокровных арабских коня…

– Один белый, а второй черный, – подсказал Ходжа Насреддин, открывая свою китайскую книгу.

– Весь город может подтвердить справедливость твоих слов, о проницательнейший из гадальщиков! – съязвил меняла. – Многие любовались моими конями в день их прибытия из Аравии.

– Белый конь – с маленьким рубцом, не толще шерстяной нитки, под гривой, а черный – с бородавкой в левом ухе величиною с горошину, – спокойно продолжал Ходжа Насреддин.

Купец опешил.

Об этих приметах знали только двое: он сам и его доверенный конюх, – больше никто.

Язвительная усмешка сбежала с его лица:

– Ты прав, гадальщик! Но как ты проник?

Встрепенулся и вельможа, придвинулся ближе. Ходжа Насреддин перевернул страницу своей китайской книги.

– И еще: в хвост белого жеребца вплетена белая заговоренная шелковинка, а в хвост черного – черная.

Этого уже и доверенный конюх не знал: заговоренные шелковинки купец вплетал в хвосты коням самолично и в глубокой тайне, так как прибегать на скачках к волшебству и заговорам было строжайше воспрещено под страхом тюрьмы.

Слова Ходжи Насреддина ошеломили менялу вконец.

Сиятельный Камильбек тоже не остался равнодушен к этим словам. Его мысли понеслись вскачь. «Однако он, того и гляди, в самом деле найдет! Это вовсе не входит в мои расчеты. Мое дело – проявить наибольшее усердие в поисках, а все дальнейшее от меня уже не зависит; найдутся кони или нет, сие дело аллаха; лучше бы не нашлись, по крайней мере, до скачек… Шайтан подсунул мне этого гадальщика! Но что же делать? Ага, волшебство! Напугать менялу, поймать с поличным, затянуть дознание – тогда его арабы никак уж не попадут на скаковое поле!»

– Что вы скажете, почтеннейший Рахимбай? – зловещим судейским голосом вопросил он.

– Я ничего не знаю ни о каких шелковинках, – сбивчиво забормотал купец, переменившись в лице и выдав этим себя с головой. – Быть может, конюхи сами… без моего ведома… Или старый владелец коней… там еще, в Аравии…

Но здесь он опомнился, сообразив, что коней уже нет и уличить его невозможно.

– Да все это – ложь! – воскликнул он с притворным негодованием. – Гадальщик лжет, клевещет! Если бы нашлись мои кони!..