Обрыв
Шрифт:
Баба тотчас скрылась.
— Здравствуйте, — сказал Марк, — как это вас занесло сюда?
Он вылез из телеги и стал потягиваться.
— С визитом, должно быть?
— Нет, я так: пошел от скуки погулять…
— От скуки? Что так: две красавицы в доме, а вы бежите отскуки; а еще художник! Или амуры нейдут на лад?
Он насмешливо мигнул Райскому.
— А ведь красавицы: Вера-то, Вера какова!
— Вы почем ее знаете и что вам до них за дело? — сухо заметил Райский.
— Это правда, — отвечал Марк. — Ну, не сердитесь: пойдемте в мой салон.
— Вы лучше скажите, отчего в телеге спите: или Диогена разыгрываете?
— Да, поневоле, — сказал Марк.
Оки прошли через сени, через жилую избу хозяев, и вошли в заднюю комнатку, в которой стояла кровать Марка. На ней лежал тоненький старый тюфяк, тощее ваточное одеяло, маленькая подушка. На полке и на столе лежало десятка два книг, на стене висели два ружья, а на единственном стуле в беспорядке валялось несколько белья и платья.
— Вот мой салон: садитесь на постель, а я на стул, — приглашал Марк.Скинемте сюртуки: здесь адская духота. Не церемоньтесь, тут нет дам: скидайте, вот так. Да не хотите ли чего-нибудь? У меня, впрочем, ничего нет. А если не хотите вы, так дайте мне сигару. Однако молоко есть, яйца…
— Нет, благодарю, я завтракал, а теперь скоро и обедать.
— И то правда, ведь вы у бабушки живете. Ну, что она: не выгнала вас за то, что вы дали мне ночлег?
— Нет, упрекала, зачем без пирожного спать уложил и пуховика не потребовал.
— И в то же время бранила меня?
— По обыкновению, но…
— Знаю, не говорите — не от сердца, а по привычке. Она старуха хоть куда: лучше их всех тут, бойкая, с характером, и был когда-то здравый смысл в голове. Теперь уж, я думаю, мозги-то размягчились!
— Вот как: нашелся же кто-нибудь, кому и вы симпатизируете! — сказал Райский
— Да, особенно в одном: она терпеть не может губернатора и я тоже.
— За что?
— Бабушка ваша — не знаю за что, а я за то, что он — губернатор. И полицию тоже мы с ней не любим, притесняет нас. Ее заставляет чинить мосты, а обо мне уж очень печется: осведомляется, где я живу, далеко ли от города отлучаюсь, у кого бываю.
Оба молчали.
— Вот и говорить нам больше не о чем! — сказал Марк. — Зачем вы пришли?
— Да скучно.
— А вы влюбитесь.
Райский молчал.
— В Веру, — продолжал Марк, — славная девочка. Вы же брат ей на восьмой воде, вам вполовину легче начать с ней роман…
Райский сделал движение досады, Марк холодно засмеялся.
— Что же она? Или не поддается столичному дендизму? Да как она смеет, ничтожная провинциалка! Ну, что ж, старинную науку в ход: наружный холод и внутренний огонь, небрежность приемов, гордое понимание плеч и презрительные улыбки — это действует! Порисуйтесь перед ней, это ваше дело…
— Почему мое?
— Я вижу.
— Не ваше ли, полно, рисоваться эксцентричностью и распущенностью?
— А может быть, — равнодушно заметил Марк, — что ж, если б это подействовало, я бы постарался…
— Да, я думаю, вы не задумались бы! — сказал Райский.
— Это правда, — заметил Марк. — Я пошел бы прямо к делу, да тем и кончил бы! А вот вы сделаете то же, да будете уверять себя и ее, что влезли на высоту и ее туда же затащили, — идеалист вы этакий! Порисуйтесь, порисуйтесь! Может быть, и удастся. А то что томить себя вздохами, не спать, караулить, когда беленькая ручка откинет лиловую занавеску… ждать по неделям от нее ласкового взгляда…
Райский вдруг зорко на него взглянул.
— Что, видно, правда!
Марк попадал не в бровь, а в глаз. А Райскому нельзя было даже обнаружить досаду: это значила бы — признаться, что это правда.
— Рад бы был влюбиться, да не могу, не по летам, — сказал Райский, притворно зевая, — да и не вылечусь от скуки.
— Попробуйте, — дразнил Марк. — Хотите пари, что через неделю вы влюбитесь, как котенок, а через две, много через месяц, наделаете глупостей и не будете знать, как убраться отсюда?
— А если я приму пари и выиграю, чем вы заплатите? — почти с презрением отвечал Райский.
— Вон панталоны или ружье отдам. У меня только двое панталон: были третьи, да портной назад взял за долг… Постойте, я примерю ваш сюртук. Ба! как раз впору! — сказал он, надевши легкое пальто Райского и садясь в нем на кровать. — А попробуйте мое!
— Зачем?
— Так, хочется посмотреть, впору ли вам. Пожалуйста, наденете: ну, чего вам стоит?
Райский снисходительно надел поношенное и небезупречное от пятен пальто Марка.
— Ну что, впору?
— Да, ничего сидит!
— Ну, так останьтесь так. Вы ведь недолго проносите свое
пальто, а мне оно года на два станет. Впрочем — рады вы, нет ли, а я его теперь с плеч не сниму, — разве украдете у меня.
— Райский пожал плечами.
— Ну, что ж, идет пари? — спросил Марк.
— Что вы так привязались к этой… извините… глупой идее?
— Ничего, ничего, не извиняйтесь — идет?
— Пари не равно: у вас ничего нет.
— Об этом не беспокойтесь: мне не придется платить.
— Какая уверенность!
— Ей-богу, не придется. Ну, так, если мое пророчество сбудется, вы мне заплатите триста рублей… А мне как бы кстати их выиграть!
— Какие глупости! — почти про себя сказал Райский, взяв фуражку и тросточку
— Да, от нынешнего дня через две недели вы будете влюблены, через месяц будете стонать, бродить, как тень, играть драму, пожалуй, если не побоитесь губернатора и Нила Андреевича, то и трагедию, и кончите пошлостью…
— Почем вы знаете?
— Кончите пошлостью, как все подобные вам. Я знаю, вижу вас.