Чтение онлайн

Мысленно перетасовав всех известных ему богатых невест, Валерьян ощутил в себе полную готовность пойти ва-банк и прямо сейчас жениться на любой или на всех сразу. Но сдаться так стремительно счел все же неприличным. Надобно было поманежиться. Однако императрица ждала ответа, и Строилов, приняв как можно более важный вид, провозгласил:

– Ничто, никакие богатства и красота несильны взманить меня на женитьбу вопреки выбору сердца!

– Богатство? – рассмеялась Екатерина. – Да кто здесь говорит о богатстве и красоте?! Она бесприданница и весьма нехороша собою. Но… моя протеже!

Воображение Валерьяна стремительно нарисовало образ какой-нибудь претолстой и превысокой ростом немки, которая умеет хорошо готовить всякие картофельные приправы и едва ли знает что-нибудь другое. Но нет, не может и речи быть о мезальянсе! Эта особа наверняка родственница императрицы, и сие следует ценить. Конечно, милое личико способно заставить мужчину во всякие годы дурачиться, согласно с аксиомою: «Любви все возрасты покорны!» Валерьян припомнил, как его отец перед смертью поучал при выборе будущей невесты не искать умницу и красавицу: «В таких предерзости находятся, надобно предпочесть им посредственность и даже безобразие, потому что они в супружестве любовь и верность твердо и с удовольствием хранят!» Вдобавок жениться на какой-нибудь девице из императорского рода (он уже вполне уверовал в родство своей предполагаемой невесты с Екатериною), пусть она даже неприглядна и бедна, и заиметь связи, которые постоянно поддерживали бы его, казалось Валерьяну гораздо заманчивее, чем взять богатую красавицу, но не иметь высоких покровителей.

Право, никогда еще голова графа не трудилась столь напряженно, никогда большее количество мыслей не роилось в ней за столь малое время! Ему представилось, что Екатерина дает ему карту!.. Карта глупа, а не бивши, не убьешь, – значит, надо бить. То есть вступать в эту игру, затеянную, конечно, для его же грядущей пользы.

Так-то оно так, но Валерьян позабыл, что существуют люди, определенные роковой силою неминуемо проигрывать. Он был как раз из их числа…

– Что ж, вы согласны, граф? – спросила наконец императрица, которая с величайшим интересом наблюдала за гримасами Валерьяна, означавшими напряженную работу мысли и смешившими ее до изнеможения.

– Я ваш покорный слуга, – выдавил Строилов.

– Слово? Не отступитесь? – настаивала императрица.

– Честь превыше всего! – пробормотал граф, холодея от собственной смелости, и счел наконец себя вправе спросить: – Да кто ж невеста моя?!

– Так, одна несчастная, заключенная в крепости, – небрежно отвечала Екатерина, наливая себе еще кофе. – А вам не все ли равно?

Пистолетный выстрел не попадал так метко в цель свою, как эта небрежная интонация, в одно мгновение разрушившая все честолюбивые мечты Строилова! Его изысканные и любезные манеры как рукой сняло, он взвился с кушетки с хриплым ругательством на устах. Тут же раздвинулись тяжелые портьеры, скрывавшие вход в будуар императрицы, и на пороге стал высокий, статный, могучий, будто Геркулес, красавец с мрачным взором, облаченный в гвардейский мундир и с обнаженной саблею в руках.

Это был Григорий Орлов – любовник, признанный фаворит и верный друг Екатерины, грубиян, забияка, лихая душа, всегда готовый на ссору и на то, чтобы снести голову своему обидчику. Он сам не боялся пожертвовать жизнью, когда не было другой разменной монеты, но и прикончить супротивника было для него так же просто, как пришлепнуть комара. Все братья Орловы были таковы, это была их родовая черта. По преданию, их отец, за силу и храбрость прозванный Орлом, замешанный в 1689 году в Стрелецком бунте и приговоренный к смерти, всходя на плаху, спокойно оттолкнул ногою окровавленную, только что срубленную голову товарища, мешавшую ему пройти. Царь Петр Первый увидел это движение, оно ему понравилось. Орел был помилован…

Валерьян понял, что попал в ловушку.

– Негодяй! – медленно и хрипло, с трагическими нотками произнес Орлов, не спуская с него пламенных очей. – Я мог бы прикончить тебя прямо здесь, только жаль кровью марать ковры в покоях матушки-государыни! – Он прижал руку к сердцу и поклонился Екатерине, которая сидела, собрав губы куриною гузкою, чтобы не дать им расплыться в приступе неудержимого хохота.

– Но император!.. – пискнул Валерьян, наконец-то вспомнив своего покровителя и мечтая сейчас об одном: как-нибудь выскользнуть из этого ужасного кабинета, броситься в ноги государю и поведать, каким недостойным издевательствам и мучениям подвергают его верных слуг и друзей.

– Император?! – взревел Орлов, и глаза его сверкнули ненавистью. – Да его величество мне орден пожалует, коли я такую тварь, как ты, уничтожу!

– Что же я сделал?! – едва смог трясущимися губами проговорить Строилов, лихорадочно перебирая в голове все свои мыслимые и немыслимые прегрешения. «Может, по пьянке натворил чего?» – подумал, холодея, и с изумлением увидал, что Орлов, распахнув на груди камзол, вынул четвертушку бумаги, исписанную кругом, и брезгливо подал ему.

Строилов схватил ее, прочел, шевеля губами, ибо не силен был в беглости чтения, и похолодел… Это оказалось его собственноручное письмо: неряшливое, безграмотное, там и сям изрисованное голубками, несущими в клювиках розочки, да уродливыми купидончиками и адресованное метрессе императора, полное изъявлениями самой страстной любви и намеками на многочисленные милости, уже оказанные ему Воронцовой.

Убей бог, Строилов не припомнил, когда он писал такое письмо и писал ли вовсе, хоть почерк был его. Не вызывало сомнений: оно послужит к его неминуемой погибели, ежели попадет в руки императора!

Оглядевшись и увидев три пары глаз, глядящих на него с откровенной насмешливостью, Строилов понял: это была наглая фальшивка, да вот беда – изготовленная с таким мастерством, что выглядела лучше и убедительнее всякого подлинника.

Граф Валерьян мало имел достоинств несомненных, однако считался недурным фехтовальщиком, а стало быть, славился быстротою реакции. Никто и моргнуть не успел, как он уже скомкал опасную бумажонку, сунул ее в рот и принялся торопливо жевать, вытаращив от страха глаза, то и дело давясь и громко отрыгивая.

Он ожидал бог весть чего: криков, ругани, побоев, насилия, но только не того громоподобного хохота, каким разразился Орлов. Ему вторили мелодичный, звонкий смех императрицы и сдержанные улыбки Дашковой.

– Вы были правы! – воскликнула наконец Екатерина. – Вы были правы, друзья, а я… ох, не могу, не могу! – Она так и закатилась при виде почернелых губ Строилова. – Да плюньте, граф, плюньте, Христа ради! Вы этак отравитесь, а ведь зря!

И с этими словами она выхватила из кармана своего серебристо-зеленого платья четвертушку бумаги. Точь-в-точь такую же, как та, которую только что самоотверженно сжевал злополучный Валерьян.