Чтение онлайн

Алексей подхватил вполголоса:

Я вернусь,

В дыму сражений

я вернусь

с песнями победы

которые я принесу оттуда.

За серым дощатым забором виднелась колючая проволока, сторожевая вышка со скучающим часовым, поникшие под тяжелыми снеговыми шапками ветви сосен, а вокруг — блестяще-искристый белоснежный ковер. А перед их глазами стояла рыжая пустыня, камни, нищие деревушки, отделенные одна от другой перевалами. Жаркое испанское солнце, тяжелый, удушливый зной, шеренги испанских добровольцев и фалангистов. Испания...

Шепотом пели уже на испанском.

Resuenan los tambores;

Europa rompe albores,

aligerando nubes

con nuestro caminar.

Con humo de combate

yo retornar'e,

con cantos y paisajes

que de all'i traer'e.

Помолчали, вспоминая каждый свое.

— Вы хорошо говорите на испанском Андрей Петрович.

Рябушинский рассмеялся горько:

— Конечно. Я же не Гриша Кулик, который за год войны в Испании так и не выучил ни одного слова.

— Гриша Кулик?.. Он же генерал Купер? Военный советник командующего Мадридским фронтом Хосе Миаха?

— Он самый. Ни дна ему, ни покрышки.

Костенко хорошо знал Рябушинского и был уверен, что он не побежит с докладом к куму. Поэтому сказал то, что думал:

— Ты знаешь... зайца можно бесконечно учить игре на флейте, но музыкантом он все равно не станет. И конюха тоже можно бесконечно учить военной науке, но полководцем ему не стать. Ни-ко-гда. Ладно пойдем, вон уже старшина по нашу душу бежит.

Послышался задыхающийся от быстрого бега матерок Скоробогатько.

Всех шестерых подняли на второй этаж, старшина доложил и вышел. Зэки стояли у стены, перед письменным столом начальника лагпункта. Майор Карпов сидел в своем кресле под портретом товарища Сталина и молчал. Он явно не знал, как себя вести. Только что ему доставили срочный пакет с распоряжением, срочно подготовить к этапу: Сизова, Костенко, Ясуловича, Мильштейна, Рябушинского, Арсеньева. Одеть по сезону, строго соблюдать соцзаконность.

Шестым чувством старого чекиста, Карпов догадывался, что для этих шести, подул ветер перемен. Может быть, отыскались высокие покровители, может быть, понадобились для участия в каком-нибудь процессе. В любом случае они вряд ли уже вернутся обратно и не исключено, что кто-нибудь из них не заедет обратно в свои высокие кабинеты.

Карпов откашлялся, вытер лицо скомканным носовым платком. Несмотря на апрельский холод, в кабинете начальника стояла жара. Снег, налипший на зэковскую обувь, растаял, превратившись в грязные лужицы. Карпов поморщился, его красное обветренное лицо стало почти багровым, запоздало бросил:

— Садитесь товарищи!

Широким жестом протянул распечатанную коробку «Казбека». Это его вырвавшееся «товарищи», папиросы, уважительное отношение,- потрясли зэков. Все молчали, не решаясь закурить. Карпов снова откашлялся, вышел из-за стола, стал прохаживаться по кабинету, скрипя хромовыми сапогами.

— Приказано отправить вас всех на Большую Землю, оттуда в Москву. Через три

часа будет самолет, а сейчас баня. Это все, что я могу вам сказать. Но скажу больше, чем имею право. Думаю, что и вы тоже понадобились Родине, отсюда и такая спешка. На прощанье скажу, не держите на сердце худого, каждый из нас делает свое дело, то, что ему положено по закону. Волк ворует, собака лает, охотник стреляет. Извините, если что-то было не так.

Впервые, за последние два года Алексей мылся в бане не торопясь. Он намыливал голову серым хозяйственным мылом и с замиранием в сердце спрашивал себя -Неужели кончилась проклятая тюремная жизнь?

Костенко вспомнил свой первый день в лагере. Весь этап тогда сразу загнали в баню. Помывочный зал кишел голыми татуированными телами. Он набрал в таз воды, закрыл глаза, намыливая голову, но когда решил смыть мыло, оказалось, что тазика нет, его уже украли. Хромовые сапоги сперли еще во время этапа.

Вспомнил, как в пересыльной камере дрался с урками, укравшими его мешок с вещами. Его бы зарезали ночью, если бы через час после драки не выдернули на этап.

В лагере, Костенко увидел всю глубину падения человека.

Странная проявлялась закономерность, чем храбрее и отчаяннее был человек в прошлой жизни, чем выше он занимал должность, тем тише и боязливее он вел себя в лагере.

Люди, которые еще совсем недавно были директорами крупных заводов, военачальниками, партийными руководителями- ломались, не выдержав голода и непосильной работы. Некоторые начинали шестерить уркам, стирали им белье, вкалывали за них на повале. И ругались, дрались между собой, отстаивая свои партийные догмы, доказывая преданность коммунистическим идеалам.

Это было страшно, голодные и усталые люди, сидя и лежа на вонючих от мочи матрасах яростно спорили о том, кто из них более предан революции, забывая о том, что они все обречены на одинаковую судьбу.

Секретарь Выборгского райкома комсомола Горюнов, опущенный еще на пересылке и и окрещенный женским именем Ленка, сипел, брызгая слюной откуда то из дальнего петушиного угла:

— Партия не допустит того, чтобы мы ее верные бойцы оставались в стороне, при обострении классовой борьбы. Мы виноваты перед ней тем, что либеральничали с троцкистскими выблядками, вместо того, чтобы каленым железом выжечь этот гнойник на своем теле.

Блатные, наигравшись в карты, хохотали, наблюдая этот театр, мужики храпели, наработавшись и намаявшись за день. Старый вор Миша Крендель смотрел на происходящее поверх своих очков и укоризненно качал головой:

— Что делают революционеры проклятые!? Довели до ручки Россию-матушку, теперь вот уже педерасты рвутся к власти и кричат:

— Мало мы вашей кровушки попили, хотим поболе.

Алексей Костенко не принимал участия в этих словесных баталиях. Он хотел только одного, не опуститься до уровня Горюнова, не стать шестеркой, а если суждено, то принять смерть достойно.