Обреченность
Шрифт:
На Спиридонове офицерские погоны. Новенькие. Не обмятые.
У Подтелкова в груди шевельнулась застарелая обида. Вечно он раньше его успевает. И в службе был первый, и чин офицерский получил. И сейчас словно царский червонец сверкает золотом погон.
Улыбаясь натянуто, сказал:
— Ну здорово, односум!.. Со встречей.
— Здравствуй, Федор.
Подтелков хотел протянуть руку, но увидел, что Спиридонов уткнулся глазами в землю. Крякнул досадливо. Достал кисет, дрожащими пальцами стал сворачивать цигарку.
Подтелков затянулся дымом. Потянуло удушливо-крепким запахом ядреного самосада. Спросил:
— Вижу, погоны носишь. К старой жизни потянуло?
Спиридонов улыбнулся криво:
— А хошь бы и так? Што плохого в старой жизни?
Казаки из обоих отрядов, спешившись, ждали у подножья кургана. Говорили бывшие други долго, но никто не слышал их разговора.
После разговора Подтелков и Спиридонов разъехались в разные стороны и вернулись к своим отрядам.
Спиридонов вернулся смурной, на вопрос, о чем они говорили на кургане, коротко ответил:
— О жизни.
Под честное слово Спиридонова, что его люди не прольют казачьей крови, отряд Подтелкова сдал оружие. Поначалу спиридоновские казаки были настроены миролюбиво. Решили Подтелкова и его отряд оставить ночевать на хуторе Пономарева.
Пленных вели по узкой дороге, заросшей кустами боярышника и шиповника. Дорога уходила в глубокую балку. Вдали показался хутор. Скрытые зеленью, замелькали крыши казачьих куреней.
Неожиданно один из подтелковцев растолкав товарищей, выхватил револьвер и бросился бежать. Только куда же убежишь от конного? Разве что, на тот свет.
Пленных тут же обыскали. Нашли еще несколько револьверов, две бомбы. Тех, у кого нашли оружие, зарубили на месте.
Казаки, еще недавно словоохотливые и благодушные, осатанели. Начали избивать пленных. Поднялся крик. Постепенно зверея, казаки хлестали пленных нагайками, били ножнами шашек, из дикой свалки доносились хрипение, вой и приглушенные крики.
Спиридонов, чувствуя, что с минуту на минуту казаки сорвутся и начнут рубить шашками уже по-настоящему, стреляя в воздух и срывая голос пообещал, что утром Подтелкова и всех его людей будет судить трибунал.
Пленных повели на хутор. По дороге опять били, полосовали нагайками. На ночь всех заперли в сарае.
Утром был назначен суд. Судили тут же, на площади. Спешно организованный трибунал, состоящий из представителей хуторов, участвовавших в поимке Подтелкова, провел заседание.
Тут же был вынесен приговор: командира отряда Подтелкова и его комиссара Кривошлыкова — повесить. Казаков, что пошли за ними — расстрелять.
В этот же день смертный приговор был приведен в исполнение на поле за хутором Пономаревым.
На краю свежевырытой ямы поставили десять человек. Вызвавшиеся добровольцы прижали к плечам приклады винтовок. После команды «изготовсь!» хищно клацнули затворы винтовок.
Толпа зевак притихла.
— Пли!
Грохнул залп.
Страшно завыла какая-то баба.
Тут же на краю могилы поставили следующую десятку. Потом следующую. Казаки убивали казаков. Страшно пахло порохом и свежей кровью. Одного из молодых казаков, стоящего с винтовкой в руках, стошнило.
В яму легло семьдесят восемь казаков. Ее набили доверху. Слегка присыпали глинистой землей. Она еще шевелилась, когда Подтелкова и Кривошлыкова, подвели к виселице.
Все время, пока расстреливали казаков, Подтелков стоял к ним лицом, ободряя взглядом и словом. Связанные руки за спиной, разорванная гимнастерка без ремня, кожаная тужурка нараспашку. Ни тени страха или смятения не было на его крупном рябом лице. Вполоборота к нему стоял Кривошлыков, в длинной, почти до земли, кавалерийской шинели. Его франтовато отставленная нога дрожала мелкой ознобной дрожью. Руки за спиной. Зубы мучительно сжаты.
За их спинами — перекладина из свежесрубленных сучковатых бревен.
Уже стоя с намыленной петлей на крепкой, бурой от раннего загара шее, сказал Подтелков своим убийцам со страшной смертной тоской в голосе:
— Лучших сынов тихого Дона кинули вы вот в эту яму...
Договорить не успел, из-под ног выбили табуретку. Жилы на его шее надулись, лицо посинело. Тело выгнулось дугой и обмякло. Следом за ним выбили табуретку из-под ног Кривошлыкова.
***
К концу апреля красные оставили почти весь Дон. Столица донского казачества начала оживать. Возникла острая необходимость создания областного казачьего правительства и на 28 апреля в Новочеркасске назначен был сбор членов Временного донского правительства и делегатов от станиц и войсковых частей.
Съехавшиеся со всех концов казачьи делегаты в офицерских и солдатских шинелях, чекменях, папахах, фуражках глазели на залитые светом залы, на люстры, на лепку потолков.
Таращились на бархатный занавес и светло-синие занавески. Дружно голосовали за новую жизнь папахами и форменными фуражками.
На второй или третий день с яростной и страстной речью выступил генерал Краснов.
— Казаки, Россия накануне гибели! Но казачество имеет достаточный запас сил для того, чтобы восстановить замечательный уклад старинной казачьей жизни, и мы, в противовес большевистской распущенности и анархии установим на наших землях твердые правовые нормы. Возрождение России начнется отсюда, с берегов тихого Дона.
Зал взорвался бурей аплодисментов, ревом, восторженными криками. В невысоком, но стройном, с гвардейской выправкой генерале казачьи делегаты увидели надежду на возрождение былой жизни.
Пятого мая Круг закончил свою работу. Избранный войсковым атаманом, генерал-майор Краснов, пообещал навести на Дону порядок. Горожане, обрадованные тем, что к власти наконец-то пришел человек с твердой жизненной позицией, государственник и герой войны, высыпали на улицы, для того чтобы хоть краем глаза увидеть спасителя Дона.