Чтение онлайн

— Я нечаянно сделала неловкое движение, когда окучивала ее помидоры, — плаксивым голосом начала она, — ведь на такой жаре все может случиться, а она сразу принялась меня бить. И это в моем-то положении! — Сказав это, она обхватила обеими руками живот, стараясь этим жестом убедить мужа в правдивости своих слов. — Я что, не должна была защищать эту новую жизнь? Надо было терпеть, пока она не выпустит всю свою злобу и ревность…

— Ревность? — рявкнул он. — Да с чего моя мать будет испытывать ревность к такой?..

— Не ко мне, Муни. К тебе. К нам. И нашим детям. И нашим будущим детям. Я делаю то, что она никогда не могла сделать. А она мстит мне и обращается со мной хуже, чем со служанкой.

Он, стоя в противоположном углу комнаты, внимательно посмотрел на нее. Прекрасно, подумала она, он понял, что она говорит правду. А подтверждение ее слов он может увидеть на исцарапанном лице, теле, на том самом теле, которое подарило ему двух желанных сыновей, причем сделало это быстро, без усилий, одного за другим. Пусть у нее непривлекательное лицо и фигура, которую лучше скрывать под свободной одеждой, носить которую повелевает религиозная традиция, но Юмн обладает тем единственным качеством, которое все мужья ценят в женах. И Муханнад обязан быть на ее стороне.

— Ну что мне делать? — обратилась к нему Юмн, смиренно опуская глаза. — Скажи, Муни, что мне делать? Обещаю тебе: сделаю все, что ты скажешь.

Когда он подошел и встал за ее стулом напротив туалетного столика, она поняла, что одержала победу. Он погладил ее волосы, и она знала, что последует за этим; а потом он пойдет к Вардах и скажет ей, чтобы она никогда впредь не смела давать никаких указаний матери его сыновей. Муханнад продолжал медленно наматывать ее жалкую косицу на запястье, и Юмн знала, что сейчас он запрокинет ее голову назад, отыщет губами ее рот и овладеет ею. И никто из них не обратит внимания на ужасную жару и не вспомнит, как плохо начался этот день. А после этого…

Он резко дернул ее голову назад.

— Муни! — закричала она. — Ты делаешь мне больно.

Он наклонился и стал рассматривать ее щеку.

— Смотри. Смотри, что она со мной сделала! — заверещала Юмн, крутя запрокинутой головой.

Он взял ее руку, внимательно осмотрел, потом оглядел ногти. Его губы скривились от отвращения. Он отшвырнул в строну ее руку и так резко отпустил ее запрокинутую голову, что она упала бы со стула, не схватись за него.

Он брезгливо освободился из ее рук.

— Ты дрянь, — презрительно глядя на нее, сказал он. — Все, что от тебя требовалось, — мирно жить с моей семьей, но ты и на это не способна.

— Я? — взбеленилась Юмн. — Это я-то не способна?

— Иди вниз и проси прощения у моей матери.

— Не пойду. Она била меня. Она била твою жену.

— Которая заслужила побои, — скривился он. — Скажи спасибо, что тебя не били до этого.

— Это еще что? Чем я заслужила это унижение? Ко мне относятся как к собаке!

— Ты думаешь, что можешь так вести себя с моей матерью, потому что ты родила двоих детей? Ты будешь делать все, что велит она. Ты будешь делать, что прикажу я. А сейчас бери в руки свою толстую задницу и марш вниз просить у нее прощения!

— Не пойду!

— А после этого отправляйся в огород и приведи там все в порядок.

— Я уйду от тебя! — выкрикнула она.

— Скатертью дорога. — Он засмеялся, но его смех напугал ее. — Не понимаю, почему бабы всегда так уверены в том, что их способность рожать дает им превосходство над другими? Юмн, ведь для того, чтобы дать себя оттрахать, мозги вообще не нужны. Ты еще, чего доброго, потребуешь уважения к себе за то, что умеешь испражняться? Ну все, хватит! Иди и работай. И не вздумай снова докучать мне.

Он направился к двери. Она словно окаменела; ей было одновременно и холодно и жарко. Он же ее муж. Он не имеет права… Она же собирается родить ему еще одного сына… А ведь он любил ее, боготворил ее за детей, которых она ему родила; желал как женщину и не мог бросить ее. Ведь даже в гневе он не искал, не стремился ни к какой другой, даже не думал о… Нет. Этого она не допустит.

И она решила отомстить:

— Я исполняю свой долг по отношению к тебе и твоей семье. А за это твои родители и сестра платят мне презрением. Они ненавидят и оскорбляют меня. А почему? Да потому, что я говорю что думаю. Потому, что я ничего из себя не строю. Потому, что мне нечего скрывать за маской добродетели и послушания. Я не склоняю голову, помалкивая, не хожу на задних лапках, как эта высоконравственная девственница, любимица твоего папаши. Это она-то девственница? — Юмн злорадно хрюкнула. — Подожди, через несколько недель она уже не сможет скрыть правду под своей гарарой. А вот тогда мы посмотрим, кто соблюдает долг, а кто живет так, как хочет.

Муханнад, дошедший до двери, повернулся к ней. Лицо его вдруг окаменело.

— Что ты несешь?

У Юмн отлегло от сердце. Она почувствовала, что еще чуть-чуть — и вот она, победа.

— Что слышал. Твоя сестрица беременна. И скоро все это увидят, если, конечно, не будут постоянно во все глаза следить за мной только для того, чтобы наброситься на меня с кулаками из-за каждого неосторожного движения.

На его лице была непроницаемая маска. Она заметила лишь, как дрогнула его рука. Юмн чувствовала, как губы непроизвольно растягиваются в злорадной усмешке, но усилием воли сдержалась. Вот милая Салах и попалась. Стоило ли вообще говорить о четырех раздавленных помидорах, когда дело идет о бесчестье семьи!

Муханнад распахнул дверь, которая, отскочив от стены, ударила его по плечу. Он этого не заметил.

— Куда ты? — испуганно спросила Юмн.

Он не ответил, выскочил из комнаты. Через несколько секунд Юмн услышала, как взревел мотор его «тандерберда», потом донесся визг колес и дробные удары камешков по днищу автомобиля. Подойдя к окну, она увидела машину, на скорости пронесшуюся по улице.

Вот так-то, дорогая, подумала она и позволила себе улыбнуться. Вот бедная маленькая Салах и достукалась.

Юмн подошла к двери и закрыла ее.

Ну и жара, вздохнула она, закидывая руки за голову и потягиваясь. Для женщины в ее состоянии глупо изнурять себя работой под палящим солнцем. Что ей нужно, так это подольше и получше отдохнуть, прежде чем снова заниматься осточертевшими грядками Вардах.

— Но, Эм, — настаивала Барбара, — ведь есть все: мотив, возможность, а теперь еще удачное для него стечение обстоятельств. Сколько, по-твоему, нужно времени на то, чтобы дойти из этого дома до пристани? Минут пятнадцать? Двадцать? Не больше. Да и тропинка от дома до берега так хорошо утоптана. Ему, очевидно, даже и фонарик не потребовался, чтобы освещать путь. Это как раз и объясняет тот факт, что мы не можем найти ни одного свидетеля, который видел бы кого-нибудь на Незе или возле него.