Обида
Шрифт:
Он даже постоял немного в одних полосатых пижамных брюках, почесывая волосатый живот, и прислушался, пытаясь уловить эту перемену, но на слух так ничего и не различил и прошаркал в ванную умываться.
Варя и теща были на кухне и кормили завтраком Сережку. Они с веселым любопытством посмотрели на Павла Егоровича, когда он проходил в ванную.
Вода сегодня казалась особенно холодной, и он изменил заведенной после памятной беседы с врачом привычке умываться ледяной водой. Когда он брился, под сердцем снова кольнула мысль: что-то переменилось.
Причесывался он дольше обычного. Было приятно водить щеткой по затылку, где еще остались густые, совсем без седины волосы, по незаметно отросшим бачкам, на которые Сережка уже начал многозначительно, впрочем не без удовольствия, ухмыляться, приговаривая: «Клевый мен скоро будешь…»
Идти на кухню не хотелось. Варя, конечно, поинтересовалась, где Павел Егорович вчера был, но, услышав, что он встретил Николая, вполне удовлетворилась такой причиной и даже с интересом послушала о старом друге. Сережка, вопреки обыкновению, в разговор не встрял. Он быстро проглотил яичницу, крикнул: «Я пошел!» — и выбежал, попадая на ходу в рукава курточки. Галина Сергеевна, тихо улыбаясь, пила кофе.
И тут Павла Егоровича словно осенило. Он понял, что изменилось в этом мире.
Случилось это, когда он начал есть вчерашние щи. Сперва он про себя отметил их привычный вкусный запах и только на третьей или четвертой ложке вдруг понял, что запах обыкновенный. То есть совсем обыкновенный, такой, каким он и должен быть. Не сильнее, не слабее. В волнении выбежал он из кухни в комнату и с шумом стал втягивать в себя воздух. Его ноздри трепетали. Варя выглянула вслед за ним и, ничего не сказав, снова скрылась в кухне. Павел Егорович подошел к новой комбинированной стенке и даже придвинулся к ней вплотную носом. Стенка как стенка. Конечно, она пахла мебельным лаком, но не так, как вчера, не оглушающе, не до першения в горле. Мебель пахла нормально, а с середины комнаты ее запаха почти и не чувствовалось…
Он медленно вернулся на кухню и, исподтишка оглядываясь на Галину Семеновну, подошел сзади к жене и украдкой принюхался. От жены еле различимо пахло мылом и зубной пастой.
* * *
Этот необыкновенный собачий нюх прошел так же внезапно, как и объявился. Поразмыслив на досуге, Павел Егорович решил, что никакого такого особенного нюха и не было. Привиделось ему это после долгого насморка, пригрезилось.
А раз нюха не было, значит, и ничего не было… Ни сомнений, ни горьких размышлений. Ни этой бесконечной кошмарной ночи.
Пока он шел пешком по скверику, остатки вчерашнего хмеля выветрились, и он почувствовал себя просветленно и легко. В отдел он вошел, мурлыкая песенку про Чебурашку и про день рождения. Жить захотелось нестерпимо. После вчерашних неприятностей, так неожиданно разрешившихся, он почувствовал себя помилованным преступником, и так хотелось просто жить… И, грешным делом, даже подумать наспех, вскользь: «А ведь, ей-богу, стоит иной раз пережить что-нибудь эдакое неприятное, чтобы потом почувствовать, как прекрасна жизнь». Правда, какой-то очень противный и ехидный голосок внутри проскрипел при этом: «Не ври, Пашка, не ври…» Но Павел Егорович отмахнулся от него.
В отделе было уютно. Фрамуга еще не открывалась. Торчинский сидел, прилежно склонившись над бумагами; Белкин изящно бегал толстенькими пальцами по клавиатуре настольного компьютера; отдельские дамы во главе с Валентиной Леонидовной сгрудились вокруг одного стола, на котором стояли необычного фасона, с невиданными каблуками, на необыкновенной платформе лакированные сапоги. Сапоги мяли, гнули, нюхали и чуть ли не пробовали на язык. Словом, благостно, спокойно и тепло было в родном отделе. И ничем таким особенным не пахло.
День начинался чудесно.
— Ты сегодня прямо ожил, — заметил Торчинский через столы, а потом подошел и, скользнув по его физиономии наметанным взглядом, склонился к самому уху и тихо, чтобы дамы не слышали, спросил: — Вчера встряхнулся, а? Отдохнул?
Павел Егорович кивнул.
— Ну вот, — удовлетворенно сказал Торчинский, — а говорят, вредно… Кому вредно, а кому и нет. А другой раз без этого дела никак… Ходишь сам не свой, пока не встряхнешься.
Павел Егорович слушал его, сладко щурясь и тихонько улыбаясь. «Нет, все-таки вкусный человек Миша», — подумал Павел Егорович и поднялся, подхватив дружка под руку.
— Эта штука, — развивал свою мысль Торчинский в коридоре, — действует вроде парилки. Сперва чувствуешь себя разбитым, утомленным, а просыпаешься на другой день, точнее сказать — на третий, после грамотного, по всей науке осуществленного похмеления, а тебя прежнего и нет, а есть другой человек, принципиально новый…
— А я и на третий день болею, — сообщил догнавший их Белкин.
Торчинский снисходительно посмотрел на него и ничего не сказал, только передернул плечами. Затем он вдруг остановился и глубокомысленно заметил:
— На этаже газировку пить не стоит — дрянь, можно было бы пойти в цех, в вальцовку, там стоит импортный аппарат, газировка — зверь, ершом в глотку идет, но все это нерадикально. Тебе, — он смерил Павла Егоровича оценивающим взглядом, — сейчас надо не меньше двух кружек хорошего пива, чтобы вчерашнее осадить, а то ты не работник.
— Да нет, — возразил Павел Егорович, — я в норме, и голова не болит.
Торчинский отечески похлопал его по плечу.
— Это бывает, Паша, — сказал он томным голосом, — это пройдет. Это у тебя просветление. А если ты вчера, ко всему прочему, и намешал, то, — он посмотрел на часы, — через полтора часа на тебя так навалится, что не будешь знать, куда деваться. Тогда уж две-три кружки не помогут, а на тебе отдел.
— А мне ничего на другой день не помогает, только аспирином и спасаюсь, — сказал Белкин.
— Знаешь что, — Торчинский вдруг рассердился на Белкина, — иди-ка ты работать. Если нас кто спросит, скажешь — вышли в цехи или еще куда-нибудь. Должен ведь кто-нибудь в отделе остаться.
— Да ничего, — возразил Павел Егорович, — сегодня же не приемный день… — Ему не хотелось оставаться один на один с Торчинским, взявшим уж чересчур командирский тон. Да и неудобно стало… Что ж Белкин? Тоже ведь свой человек.