Обгон
Шрифт:
«Уж сколько раз твердили миру…» — так начинается одна из крыловских басен, упрекающая мир в его нежелании прислушиваться к мудростям и разумностям. А «уж сколько раз твердили» юной неопытности, что первая любовь лишь выдает себя за первую и последнюю, но последней редко бывает. Юность же предпочитает верить в миф о вечности первого, бушующего, чувства и принимает на себя все опасности этого мифа.
Осознаю сие ныне… Со значительным опозданием, как и многое другое, что привело к моему несчастью.
А после того концерта характер втолковывал мне: «Тёзка в очередной раз обошла тебя!..»
Примерно месяца через два или три мама сказала:
— Давай продолжим разговор, который был в день твоего концертного успеха. Я за это время сделала приятный для тебя вывод. Или даже открытие…
— Открытие?
— Для тебя очень важное.
— Но какое? — Я нетерпеливо соскочила с дивана.
— Полина не обращает на влюбленность Лиона ни малейшего внимания. Я наблюдала за ее реакцией на его букеты, на его громкие, а порой молчаливые восторги. Мне даже временами становилось его жалко. И, наконец, я пришла к выводу…
— До чего же ты доверчива, мамочка! — вскричала я. Она делает вид…
— Тогда, значит, она не только талантливая скрипачка, но и не менее талантливая актриса.
— Какого ты о ней высокого мнения! — обиженно воскликнула я. — Она не актриса… а просто умело хитрит.
— Я полагала, что готовлю тебе сюрприз…
— Этот сюрприз я давно разгадала. Между актрисой и мастерицей обманывать, изображать мнимое равнодушие или неприступность огромная разница!
— Давай переменим тему, — разочарованно предложила мама. — Договорились: я излишне доверчива. Но и ты не верь так настойчиво своему недоверию!
Мама потянулась за каплями.
— Успокойся, мамочка, успокойся…
Но слова не могли привести к покою.
И еще промелькнули годы…
Мы с тёзкой удостоились стать студентками
Консерватории, коя слыла одной из самых престижных в стране. Недоброе провидение, как я зафиксировала, продолжало нас сталкивать!
Сосредоточусь сразу на третьем курсе, когда тёзка прикатила в консерваторский двор на новенькой машине японского происхождения. И захлопнула за собой белоснежную дверцу так, точно в кармане или в сумочке хранила права не водительские, а некие предводительские. «Забыла, наверное, что авторы исполняемых нами творений передвигались по дорогам славы без автомобилей!» — резко, но про себя, одернула я тёзку. Или мне ее высокомерие превиделось? Тем не менее, вскоре моей бедной маме пришлось, мобилизовав все свои наискромнейшие сбережения и одолжив некоторые суммы у приятелей, приобрести для меня «Жигули». Подержанные…
Кто-то их долго в своих руках «подержал».
Ни в средней школе, ни в «особой музыкальной», ни в Консерватории не училась я, чудится, так старательно, как постигала вождение машины. По моей инициативе, но, естественно, на мамины деньги, автомеханик машину омолодил, перекрасив ее в такой же, как у тёзки, стерильно аристократический белый цвет. А главное, поменял металлическую нашлепку «Жигули» на куда более престижную «Фиат». Собственно говоря, родителем «Жигулей» итальянский «Фиат» и являлся. Хотя дети не всегда бывают достойны своих родителей…
При случае, я доказывала, что между «Жигулями» и моим «Фиатом» — непреодолимая разница. Как, например, между великим Пушкиным и его, не унаследовавшим Божий дар, потомком, который в некие времена опекал Московскую консерваторию. По официальному чину Пушкин едва дотянул до камер-юнкера, а бездарный потомок был генералом.
Громко бряцая своей, волочившейся по консерваторской лестнице, шпагой, генерал возвещал о себе в самый разгар музыкальных занятий. Эта история или легенда перемещалась в консерваториях из поколения в поколение.
Сомнительное было сравнение. Но меня очень тянуло доказать, что автомобиль мой от тёзкиного, по высокому итальянскому происхождению, не отстает от японского происхождения «Хонды». Я не упускала случая подчеркнуть, что в «Хондах» на земном шаре все подряд разъезжают, а на «Фиатах» — понимающие толк в машинах! Мне в самом деле начинало казаться, что старинное происхождение автомобиля, облагороженного новой «нашлепкой», перекрывало нуворишские данные «Хонды».
«Я сам обманываться рад!» — пушкинская строка порой успокаивала меня: «Ну, если сам Александр Сергеевич!» Мама с удовольствием именовала по именам-отчествам своих любимых композитовов, а я — своего любимого поэта.
На любовом стекле у меня болталась безымянная, но привлекавшая взгляды игрушка. А у тёзки на заднем стекле дрыгалась и кривлялась мартышка, показывавшая «нос» всем, кто, по моей формулировке, имел унижение за ней ехать. Я же сама принимала мартышкины насмешки прежде всего индивидуально на свой счет.
За день до долгожданного концерта аж сам директор нашей, одной из весьма почитаемых, консерваторий, озолотив пиджак своими наградами, собрал участников музыкального события у себя в кабинете. Он предупредил, что концертный зал ждет от каждого из нас ослепительного успеха. Предвидя то ослепление, директор на миг зажмурился. Далее он торжественно известил, что ознакомит нас с программой вечера, а значит — как мне было ясно — и с очередностью выступлений. Я насторожилась…
— Вначале Чайковский и Полина предстанут как бы лицом концерта, — не сказал а будто вручил нам приз директор. Прозвучало наше общее с тёзкой имя.
Но никому, безусловно, в голову не взбрело, что речь м ожет идти обо мне. «И он, что ли, в нее влюблен?». Зависть подсказывала очередные нелепости, представлявшиеся мне убедительными: я была согласна признать преимущества Чайковского над Скрябиным, которого мне вторично предстояло исполнить. И даже преимущество Чайковского над Шопеном… Но не преимущество соперницы над собой!
А, кроме того, директор попросил всех выступающих прибыть в концертный зал пораньше, так как телевизионщики, радиокомментаторы и газетчики заранее набегут увековечивать нас, брать интервью. «Вот туда-то я явлюсь первой! Часа за два… А то и за три. Дабы, наверняка не упустить желанных телекамер, радиоэфира и вездесущих газетных корреспондентов, — такой я дала самой себе зарок. — Должна же я хоть когда-нибудь опередить «львицу»!»
— А я буду присутствовать на концерте, сидя у телевизора, — предупредила меня мама. — Чтобы ты не выискивала меня глазами. И не беспокоилась, что я… беспокоюсь. Между прочим, я совершенно спокойна.