Шрифт:
А.М.Горький
О Михайловском
Пошёл к Н.К.Михайловскому, - он встретил меня ласково и весело:
– Вот вы какой! А кто-то говорил мне, что вы похожи на Степана Разина, и, кажется, Тан написал вам письмо стихами, предлагая разделить Стенькину участь, - написал?
– Написал.
– Он хороший человек, много лучше его стихов. Вы не хотите, вероятно, чтоб вас четвертовали? Но - кажется, уже начали растягивать по партиям? Марксист?
Я сказал:
– Нет, не марксист, но, по натуре моей, склоняюсь в ту сторону, где чувствую больше активного отношения к жизни.
– Гм? А у народников вы не чувствуете этой активности?
До этой встречи я знал Николая Константиновича только по портретам. Теперь он показался мне не похожим и на портреты и вообще на русского человека. В его небольшом, ладном теле, в нервных, но мягких и красивых движениях чувствовалась нерусская живость духа и гармоничность его. Он измерял меня ласковым взглядом немножко насмешливых глаз, как боец, его манера говорить выдавала в нём человека, привычного к словесным дуэлям. Иногда его взгляд как бы ослеплял блеском какой-то острой, невесёлой мысли. От него веяло нервной силой, возбуждавшей меня.
Я начал рассказывать ему о вечере, Поссе, о всей этой неясной, опечалившей меня борьбе. Он, слушая внимательно, часто восклицал:
– Да? Так. Ого?
Говорил я о том, что среди интеллигенции, куда я поднялся не без тяжёлых усилий, я ожидал встретить иные нравы, иное отношение друг ко другу, больше внутренней сплочённости, больше взаимного уважения, дружбы и сердечности.
– Всё слова, вышедшие из употребления, старинные слова, - усмехаясь, вставил Михайловский в мою возбуждённую речь.
Говорил я о том, как огромна и тяжела деревня, как она слепа и недоверчива ко всему, что творится вне узкого круга её прямых интересов, что интеллигенции в стране отчаянно мало и за пределами крупных городов её влияния не чувствуется, значение её - непонятно.
Он, видимо, был тронут, мне показалось, что его глаза влажны, когда он заговорил с ласковой насмешкой:
– Эге, батенька, да вы - идеалист и едва ли не романтик! И совсем не такой грубиян, как говорят о вас! Вас, очевидно, встречают по одёжке ваших мыслей, - а вы одеваете их не модно, торопливо, да и грубовато немножко...
Потом решительно заявил, что откажется от участия на вечере, если Поссе устранят, и спросил: что я намерен писать?
Я рассказал ему план книги "Мужик" - полуфантастическую историю карьеры архитектора из крестьян.
– Час от часу не легче!
– воскликнул он, удивлённо разведя руками. Про него говорят - марксист, а он собирается писать какую-то апологию буржуя! Среду-то эту, купечество, вы хорошо знаете?
Тип героя-"мужика" лепился у меня довольно ясно и прочно из моего знакомства с культурной работой Милютина, череповецкого головы, и моих наблюдений над жизнью поволжских городов.
– Может быть, это будет интересно, - Николай Константинович недоверчиво пожал плечами, - во всяком случае - оригинально. Буржуй как положительный тип - вы это будете печатать в марксистской "Жизни"? Тоже оригинально!
Засмеялся и потом сказал серьёзно:
– А вы бы попробовали написать роман из жизни наших революционеров. Вы симпатизируете людям сильной воли, - сильнее и ярче этих людей вы не найдёте в русской жизни!
С глубоким чувством любви к бойцам и волнующе подчёркивая драму их жизни, он заговорил о ничтожной - количественно - группе людей, которые хотели взорвать трон Романовых. Говорил страстно, образно, как поэт, задыхаясь от волнения и как-то вздрагивая всем телом.
Его очень утомила эта речь; посидев ещё несколько минут, я встал.
– Хотите идти? Принято, чтоб старые литераторы напутствовали молодых. Я - вдвое старше вас. Вы мне понравились, и я хочу вас обнять, - это и будет моим напутствием...
Тут разыгралась одна из наиболее странных и трогательных сцен, пережитых мною...
Потом, крепко поцеловав друг друга, мы расстались, не сказав ни слова более.
Я видел этого человека не более трёх-четырёх раз, - с каждым разом он становился мне всё более дорог и близок, но, в суете жизни, мне не пришлось уже говорить с ним один на один.
В мою "честь" был устроен обед в редакции "Жизни", различные люди говорили обязательные в таких случаях речи. Н.К.Михайловский сидел рядом со мною и, тыкая меня большим пальцем под рёбра, увещевал:
– Отвечайте же, сударь! Вам наложили целую поленницу комплиментов, надо отвечать! Ну - кураж!
Я не умею говорить речей. Церемония обеда была убийственно скучна, едоки чувствовали себя нелепо, некоторые из них поглядывали на меня явно враждебно, насмешливо. Я сказал Николаю Константиновичу, что это мешает мне дышать.
– Привыкайте, - шутливо-строго сказал он вполголоса.
– Ничего, так и следует. Было бы наивно думать, что ваш успех - всем приятен.
Потом я был у него на именинах или в день рождения, - не помню. Великолепно настроенный, Николай Константинович остроумно шутил, отвечал сразу на десяток вопросов, обращённых к нему, удивляя меня юношеской живостью.
Но - рядом со мною сидел П.Ф.Мельшин-Якубович и портил мне жизнь.
– Вы читаете "Искру"?
– спрашивал он.
– Читаете. Так. А я - жгу, когда она попадает в руки мне. Жгу.
Я впервые видел его и думал - вот фанатик! Потом оказалось, что это обыкновенный русский человек, добродушный и мягкий, несмотря на то, что жизнь ковала его тяжким молотом. Но в этот [день] он был почему-то крайне свирепо настроен против Маркса, марксистов, Струве и всё дудел в ухо мне жестокие слова, не позволяя слушать, что говорил Михайловский. А он говорил что-то интересное, возражая Н.Карееву и Н.Ф.Анненскому.
– Нет, - слышал я отрывки его горячей речи, - надобно опуститься как-то ниже философии культуры к философии быта, - к самому обыкновенному содержанию текущего дня, и тогда, может быть, обнаружится...