Нюансеры
Шрифт:
[1] Борзой – агент сыскной полиции (жарг.).
[2] Дубак – дворник (жарг.).
[3] Покупка – карманная кража (жарг.).
[4] Лопатник – бумажник (жарг.).
[5] Косая (косуха) – тысяча (жарг.).
[6] Бан – вокзал (жарг.).
[7] Записать – убить ножом (жарг.).
[8] Зорить – смотреть, выглядывать (жарг.).
[9] Комплексный обед ценой в один рубль. Сейчас это называется бизнес-ланч.
[10]Суп-пюре из спаржи.
[11] Овощной соус к дичи, на оливковом масле и красном вине, со специями.
[12] Говядина на ребре.
Глава шестая. «ПОСЛЕ ЧЬЕЙ СМЕРТИ?»
1
«Вам не кажется, что это слишком?»
– Анна Ивановна, а вы гадать умеете?
– Немножко...
– Погадайте мне! Ну пожалуйста!
– Я даже не знаю...
– Я знаю! Погадайте, я заплачу! А хотите, поцелую?
– Ой, ну что вы такое говорите...
Юрий был в ударе. Пяти минут не прошло, как он обаял младшую приживалку: слова из неё по-прежнему приходилось тянуть клещами, но клещи кузнечные сменились маникюрными щипчиками.
– А кто вас учил гадать, Анна Ивановна?
– Елизавета Петровна...
– Заикина?
– Она самая.
– Заикина, говорят, отменно гадала?
– Елизавета Петровна всё насквозь видели...
– А вы, значит, её ученица?
– Мебель мы...
– В смысле?
– Маменька говорят, что мы были мебель. А там и выучились, только чуточку...
– Ну какая же вы мебель? О, я знаю! Это мы с братом – дубовые шифоньеры на гнутых ножках. А вы – ореховый трельяжик! Изящество и очарование!
– Ой, ну что вы такое говорите...
– Погадайте, умоляю! Хотите, на колени встану?
– Ой, зачем на колени? Я сама не гадаю, мы с маменькой, вместе...
Маменька пряталась. Едва Алексеевы вошли в прихожую (дверь им открыла дочь), как Неонила Прокофьевна нырнула в заветную каморку и носа оттуда не казала. Так ведут себя кошки, если в чём-то провинились. Впору было поверить, что возвращение Алексеева нарушило какие-то тайные планы старшей приживалки, а главное, грозило ей всеми карами небесными. Отдуваться за маменьку пришлось Анне Ивановне, и если поначалу девица чувствовала себя хуже, чем в зубоврачебном кресле, то стараниями Юрия порозовела и разговорилась.
– Вместе гадаете? Это как?
– Ну, я карты раскидываю, а маменька вокруг хлопочут...
– Хлопочет? Очень интересно.
– Да что тут интересного...
– Я сгораю от любопытства. Неонила Прокофьевна! – Юрий кинулся к двери, за которой подслушивали, сопели, вздыхали. – Голубушка! Похлопочите за меня! Пусть Анна Ивановна раскинет мне карты... Кокося, проси! Тебя они послушают.
– Нижайше прошу, – подыграл Алексеев. – Буду обязан.
Обязательство, озвученное вслух, подвигло мамашу выбраться в коридор. Бодро семеня, она сунулась было в кабинет Заикиной, но вдруг испугалась, аж присела:
– Дура я, дура! Вы же там спите!
– Это ничего, – успокоил её Алексеев. – Заходите, не стесняйтесь. Кушетка застелена, а бельём я не разбрасываюсь. Мой быт вполне приличен для посещения юными девушками, а их родительницами – тем более.
Младшую приживалку трудно было назвать юной девушкой – скорее уж старой девой! – но преувеличенная галантность брата оказалась заразительной. И всё-таки Алексеев не удержался:
– Разве что зубная щётка? Вот своевольница! Так и норовит сбежать...
Неонила Прокофьевна содрогнулась – и пулей влетела в кабинет. Братья последовали за ней, подталкивая в спину стесняющуюся Анну Ивановну. В кабинете мамаша забилась в угол, что при её комплекции было подвигом, и глазами указала дочери на кресло за гадательным столиком. Младшая подчинилась, хотя и с очевидной неохотой. Достав из ящика карточную колоду, она стала её тасовать.
– Я – бубновый король, – предупредил Юрий.
– Это неважно...
– Как неважно?
– Да так...
Мамаша тем временем выбралась из угла и принялась шнырять по кабинету. Действия приживалки ускорились, страх исчез, смущение – тоже. Она словно увидела некую заветную цель и сейчас стремилась к ней, отбросив сомнения. Сев на кушетку, Алексеев с удивлением следил, как Неонила Прокофьевна двигает торшер ближе к подоконнику, меняет местами фарфоровых слоников, пасшихся за стеклом миниатюрного буфета, снимает шаль и вешает её на край входной двери, предварительно распахнув дверь пошире. Мотивация, отметил Алексеев. Я не знаю мотивации, которая движет приживалкой, но ясно вижу, что она есть – и диктует все эти на вид бессмысленные перестановки. Если бы кабинет был декорациями, выстроенными на сцене, а все мы – актёрами, зритель следил бы за женщиной, как за главным персонажем, затаив дыхание, пытаясь понять, что ею движет. По-моему, мизансцена складывается так, что Юра не слишком в неё вписывается...
– Я душевно извиняюсь! Как вас звать-величать?
– Юрий Сергеевич.
– Юрий Сергеевич, батюшка мой, вас не затруднит сесть рядом с Константином Сергеевичем? Да, на кушетку. Вот-вот, а ручки сложите на коленках.
– Как примерный мальчик?
– Ой, вы такой забавник! Спасибо, вы нам очень помогли.
– Чем же я вам помог?
Мамаша не ответила. Спросила:
– На что гадать станем? О чём знать-ведать желаете, Юрий Сергеевич?
– Знать? Хочу знать, когда я умру.
Вопрос ударил Алексеева под дых. Закружилась голова, под ложечкой началось колотьё. Сердце, вспомнил он. «В аптеку заглянем, купим экстракт наперстянки. Знаешь ведь, у меня сердце...» После тридцати все нынешние Алексеевы волей-неволей начинали задумываться о смерти. Прадед Кокоси прожил семьдесят семь лет. Дед – шестьдесят семь, на десять лет меньше. Отец – пятьдесят семь, скинув с жизненного срока ещё десяток. Проклял кто, не иначе! Сам Алексеев уже лет пять как сомневался, что ему удастся перейти рубеж сорока семи. Это сколько осталось-то? Тринадцать годков? Похоже, Юрий, младший брат, себе намерил и вовсе чепуховые года. И тридцати не дождался, уже думает.