Шрифт:
Под крышей большого дома в своей комнате заходился в плаче ребенок. Рыдания его были слышны даже на первом этаже. Доктор Брэннон в смятении стоял у подножия лестницы, и в его глазах читалась растущая тревога. Происходившее было выше его понимания
Джонни не был болезненным мальчиком, которому не хватало любви и внимания. Это был абсолютно нормальный семилетний малыш, он любил играть и его любили друзья — уверенный в себе здоровый мальчишка, хотя иногда его улыбка была умной явно не по годам.
Поднимаясь по лестнице, доктор Брэннон с трудом пытался подавить в себе страх. Впервые за последние десять лет он почувствовал себя уставшим и стареющим человеком. А сегодня к тому же был окончательно сбит с толку. Он поймал себя на мысли, что мать Джонни еще молода и красива и как самоотверженно она пытается уберечь своего сына от одиночества и страхов, омрачивших ее собственное детство.
«Это гнетет уже третье поколение», — подумал доктор, и от горечи, внезапно охватившей его, на мгновение сжались губы, а глаза утратили природные мягкость и доброту. Почему ребенка, играющего с друзьями при свете яркого солнца, вдруг охватывают ужас и чувство незащищенности? Почему меркнет для него солнечный свет, и куда девается уверенность в собственных силах?
Доктор Брэннон нервно взглянул на часы. Как ни пытался он забыть, а картина эта все стояла у него перед глазами: час назад на смеющееся лицо здорового ребенка как будто нашло затмение, в его глазах вдруг появился ужас, а по щекам побежали потоки слез.
Психологи всегда твердили одно и то же — мол, все дети от рождения здоровы, веселы и приветливы, им неведомы болезни и страхи, а жизнь для них — словно начищенная до блеска монетка. Как слепы эти доктора! Они не в состоянии понять, что на самом деле дети во власти ночных страхов — огромных крылатых чудовищ, которые наносят жестокие раны и улетают обратно во тьму, хлопая крыльями и оставляя свои маленькие жертвы в мире, далеком от действительности...
Это всегда очень ответственный момент, когда пожилой врач должен завоевать доверие маленького пациента, да еще абсолютно неиспытанным методом. Доктор Брэннон все еще слышал, как он спрашивает мальчика:
— Что напугало тебя, Джонни? Ты говорил об этом с другими ребятами?
Еще очень некстати была одышка. Малыш вряд ли доверится раскрасневшемуся старикашке, который сопит и задыхается от ходьбы.
Дверь в комнату Джонни была приоткрыта. Доктор услышал, что мать мальчика еще более усложняет положение, разговаривая с сыном, как с трехлетним малюткой-упрямцем, который к тому же в дурном расположении духа.
С нетерпением на лице Брэннон вошел в комнату и закрыл за собой дверь.
— Ну, Джонни, как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Может быть, мы побеседуем с тобой еще разок — как мужчина с мужчиной?
Мать Джонни, поправлявшая подушки у изголовья сына, вдруг выпрямилась со вздохом, похожим на всхлип. В мягком свете ночника ее светлые волосы лучились.
— Я уверен, теперь мы сможем поговорить по-настоящему, — сказал доктор Брэннон, чувствуя слабое раздражение, которое вызывала у него эта женщина. А она была прекрасна даже спустя семь лет после смерти мужа.
В полном молчании доктор пододвинул к себе стул, уселся и взглянул на мальчика поверх очков. Лицо Джонни виделось ему туманным овалом, на котором сияли темные глаза.
Брэннон кашлянул и поправил очки. Теперь, видя лицо Джонни вполне отчетливо, он ощутил странную беспомощность, причину которой не мог определить. Ясно было, что выход найти можно: Джонни не болен физически, нет у него и температуры Мать, очевидно, зря уложила его в постель и задернула шторы, оставив на целый час в абсолютной темноте. Понятно, он теперь будет щуриться, нервничать и, может быть, даже обидится. Не исключено, что не так уж он и страдает, как это может показаться на первый взгляд. Доктор надеялся на удачу.
Он пододвинулся вместе со стулом ближе к кровати и улыбнулся степенно и дружелюбно.
— Если бы мы встретились с тобой в школе, я мог бы понять, что тебе не хочется говорить об этом, — сказал доктор. — Ведь посторонние вряд ли знают, что на самом деле ты смелый парень. Но я это знаю, Джонни. У себя дома ты, разумеется, можешь поговорить начистоту со своим старым другом.
На мгновение Джонни отшатнулся, как при внезапном приступе боли, вдруг резко наклонился вперед и сжал кулаки, а глаза его гневно засверкали.
— Это не мой дом! — воскликнул он, и это был уже голос не ребенка, а умудренного жизнью старика, голос, полный горечи и отчаяния.
Доктор Брэннон с недоверием смотрел в сердитые глаза мальчика. Затем его губы сжались, и он произнес горьким шепотом:
— Значит, малыш, ты сам обо всем догадался!..
Мать Джонни выпрямилась как ужаленная.
— Как он смог догадаться? — выдохнула она. — Никто из детей не знает об этом...
— Как ты догадался, Джонни? — спросил доктор Брэннон.
Мальчик отрицательно замотал головой и вдруг опасливо оглянулся.
— Все в порядке, Джонни, не волнуйся, — успокоил его доктор Бэннон. — Если не хочешь, можешь не говорить.
Он повернулся к матери мальчика.
— От детей ничего не утаишь! — сказал он. — Это невозможно! Это так же глупо, как пытаться спрятать банку варенья на верхней полке. Не исключено, что другие дети тоже кое о чем догадывались, а ему оставалось только сложить два и два.
Доктор Брэннон снял очки и подышал на стекла.
— Детский ум изобретателен и изворотлив. Когда паренек вроде Джонни пытается сложить два и два, у него в итоге получается цифра, которая не укладывается ни в какие арифметические рамки. У него выходит не четыре, а число, которое ближе всего к истине.
Мать Джонни присела на край кровати, обняла сына и поцеловала.
— Джонни... — прошептала она.
В глазах доктора Брэннона вспыхнули одновременно сострадание и надежда.
— Твоя мама рядом с тобой, — сказал он, — и хотя бы поэтому разве это не твой дом?