Ночь человека
Шрифт:
Я слишком задумался. Так, что остановился на распутье. Вернее на тротуаре, не совсем понимая, куда мне идти. И место выбрал такое неудачное. Как раз напротив входа, или даже скорее въезда в Дом правительства. Чем вызвал искреннее недоумение помноженное на служебное рвение у охраны. Мелкого роста усатый милиционер, даже не интересуясь, смотрю ли я на него, поманил меня пальцем. Как-то пренебрежительно. А у меня сработал низменный рефлекс.
– Вы меня? — энергично хлопоча лицом и тыча в грудь пальцем, спросил я.
– Сюда иди. Когда приказывают, — пробурчал мент.
Ну почему здесь, в этом мире я вообще не могу сопротивляться? Я, Фарбер!! Я побрел, как козел на заклание, к этому стражу правопорядка. В его понимании.
– Шо, в гостях был? — не глядя на меня, задал вопрос страж.
– Ну, не совсем в гостях, но, — начал было я.
– Ясно. Документы.
– Что документы? — я сделал вид, что не понял.
– Шо, юморист? Шутки любишь? — мент, по-моему, обиделся. — Сейчас пошутишь у меня.
И нажав кнопку на рации, притороченной к солидно выступающему животу, произнес:
– Седьмой? Га? Мыкола, тут шутник у меня. Ага!
– Да есть у меня документы, есть, — я стал судорожно рыться и выискал в итоге какой-то аусвайс в кармане.
– Ага, проверим щас, — мент опять нажал кнопку на рации и просипел: — Ало! Яна, пробей у себя там — Стамин, шо за птыця?
Рация прошипела и выдала какой-то непонятный грюк. Но мент, прижимавший её к уху, понял больше меня. Он огляделся и, увидев подкатывающий воронок, сказал:
– Ну шо, гражданин Стамин, довыё…? Шож вы, пьяный ходите, а ещё родину не любите? — милиционер прямо сиял.
– Я не пьяный! — уже совсем теряя терпение, прорычал я.
– Ага! Ещё и оскорбление при исполнении. Обвинили в брехне, — мент сиял. — Ну шо, добро пожаловать домой! Теперь твой дом на нарах, умник!
Набежавшая из воронка братия скрутила меня в момент. Впрочем, мне и самому стало интересно, что же происходит. И я поплыл по волнам.
Дорога на узеньком поперечном сидении в курятнике воронка прошла на удивление безвредно и уже через пятнадцать минут меня выволокли для дальнейшего действа. Я находился во дворе какого-то пенитенциарного заведения. Судя по зарешеченным окнам до самого пятого этажа и общей бодрой обстановке. Меня моментально препроводили в очень скромный кабинетик и усадили на плотно принайтованную к полу табуретку. Через мгновение в кабинет вошел старый знакомый — бледноглазый функционер из Министерства.
– Я и не сомневался, Стамин, что мы с вами скоро встретимся в совсем других условиях. Ох, предупреждал я вас. Вот видите. Сначала вы в своей работе интересы родины не блюдете, потом пьяный у режимного объекта шляетесь, — без всяких вступлений начал он.
– Во-первых, я не пьяный, а во-вто… — начал оправдываться я.
– Нам лучше знать, пьяный вы или нет, а что во-вторых? — перебил меня чиновник.
– А во-вторых, я просто домой шел.
– У предателей нет дома в нашей стране, — сказал белоглазый и даже раздулся, гордясь своей патетикой.
– Вы можете предъявить мне какие-нибудь обвинения или объяснить причину моего задержания?
– Тридцать шесть часов до выяснения мы вас подержим. А выясним, сообщим. Пока обвинения — попытка проникновения на режимный объект с целью похищения секретов страны, оскорбление при исполнении и общая невосторженность мышления. Идите, вас проводят в камеру.
– В какую камеру? — не понял я. Вернее, не захотел понять.
– Камеру предварительной санации национального самосознания! — заключил собеседник и покинул кабинет.
Ему на смену пришел прапорщик внутренних войск и скомандовал на выход. Сразу сработал давний жизненный опыт. Ещё с армии. У прапорщика галстук всегда засален на узле. Весь зеленый, а на узле почти черный от шейного жира. У младших офицеров галстук засален меньше, но жирные пятна на штанах. И так далее. Эти реминисценции сопровождали меня вплоть до той самой камеры. Но войти в неё не привелось. Прапорщика остановил какой-то капитан. В штанах. Оказалось, есть еще один человек, желающий допросить меня.
Глава 20
Ждал меня, как оказалось, Дуганов. Мне почему-то сразу полегчало от того, что я встретил этого человека, пока ещё не зная, почему.
– Ну что же вы, Стамин, я же предупреждал вас, не рискуйте. Эти деятели из Министерства, ой, какие шустрые. Жаль видеть вас здесь, — Дуганов жестом пригласил меня сесть на стул. Не привинченный, хоть кабинет и напоминал мне предыдущий.
– Я думаю, вы не должны сильно беспокоиться. Они подержат вас и отпустят. Это вроде промывки мозгов. А вы что, так сильно своими работами дорожите, что они на вас взъелись? — Дуганов старался поддержать меня.
– Да мне сейчас на них глубоко плевать. На мои жалкие достижения в этой работе.
– Ну, конечно, в жизни человека иногда наступает момент, когда он понимает, что его предназначение в этом мире другое. У вас тоже так? Переоценка ценностей? — Дуганов что-то черкал в блокноте, задавая свои колющие вопросы. — А не жалко от своего отказываться? Наши идеи — наши дети.
– Да, моменты наступают, — брякнул я глупость. — Но могу признаться, что в этом мире я ничего не переоценил.
– Да? — удивился Дуганов. — Странно вы изъясняетесь. Как будто вам неважна ваша жизнь. Как будто миров хватит на каждого. Мы все в одном живем!
– Ну… да, конечно — каждый в своем, — я понимал, насколько странна эта дискуссия в тюрьме.
– Ну, конечно-конечно, каждый живет в своем внутреннем мире, и он недоступен другим. Это не совсем правильный путь, как мне кажется, — Дуганов почему-то не хотел покидать этот странный, схоластический спор. — А потом в один момент ты понимаешь, что жизнь внутри своего мира — бред. Что жизнь и имеет смысл, когда мир один не только для тебя, но и для тех, кто тебе дорог. Когда понимаешь себя, не как субъект собственных исканий, а себя — как открытую систему. Нужного кому-то, делающего что-то важное для многих.