Шрифт:
I
Улица подымается в гору. Вдоль нее, будто в трубу, дует ветер. И когда я стараюсь вглядеться в мглистую даль, мое лицо больно сечет сухой снег. На той стороне, у почтового отделения, тускло светится желтый диск часов, похожий на луну. Стрелок не вижу. Наверное, они приближаются к восьми. В восемь я должен стоять у своего станка. Вместо этого я все еще торчу тут, на остановке, и жду двести третий автобус.
Впереди меня мужчина в высокой каракулевой шапке и с поднятым воротником. Он спрашивает:
— Не идет?
— Нет.
Через минуту снова:
— Не идет?
Мне надоедают его вопросы: боится нос высунуть, а я крутись, как флюгер! Я перестаю отвечать. Могу же не расслышать за ветром его вопросов!
Есть в Москве, я знаю, человеческие маршруты: ни расстройств тебе, ни волнений. А тут, на двести третьем, какие-то развалюхи. Если бы не они, зачем бы мне каждое утро унижаться, тайком пробираться к своему станку. Проходил бы хозяином на виду у мастера. А сегодня этот очкастый сом, как всегда, опять станет за спиной, едва успею взять в руки резец, уставится в затылок своими пронзительными глазами — хочешь не хочешь, а показывай ему лицо и давай объяснения. И все это из-за нашего проклятого маршрута. Не маршрут, а сплошное несчастье!
Ну вот, наконец-то!
Работая локтями, я всаживаю себя в автобус. Кто-то ворчит, кто-то сердито отталкивает, но для меня все это пустяки. Немного выждав, пускаю в ход плечи, легко протискиваюсь вперед. Наверно, кондуктор не виноват, что автобус опоздал, но должен же я на ком-то выместить свою злость! К тому же с кондукторами нашего маршрута у меня старые счеты. Не кондукторы, а чистые змеи. Без билета не думай и остановки проехать: глаз с тебя не сведут, всю дорогу будешь чувствовать себя будто привязанным.
Пробиваюсь и вижу на месте кондуктора копну светлых с рыжинкой волос, на которой чудом держится широкий, как блюдо, малиновый берет с крученой петелькой наверху. Берет, вероятно, был час назад снят с тарелки, на нем еще виден венчик, выдавленный дном. Моя сестренка нередко делает такие штуки, и я знаю нехитрый секрет, как сделать берет таким внушительным.
— Мальчик, почему вы толкаетесь? Плату можно было передать... — говорит девушка-кондуктор, и на меня вопросительно-требовательно смотрят большие серые глаза. Они вовсе не злые, как у всех наших кондукторов. Наоборот, в них светится внимание.
«Мальчик... — со злостью думаю я. — Какой я тебе мальчик? Мне уже шестнадцать, и я работаю на заводе. Это тебе не билетики отрывать».
Я кладу сдачу в карман и пробиваюсь вперед. Всю дорогу мне кажется, что большие глаза следят за мной, но не подозрительно, как бы спрашивая: «Гражданин, вы приобрели билет?», — а совсем по-другому: дружелюбно, с сочувствием, как, бывало, глядела на меня моя сестренка, когда мне еще попадало на орехи от матери.
Все-таки она, наверно, поняла, что обидела меня.
II
Еще издали я вижу фигуру мастера Семена Иосифовича. Он оглядывает участок поверх очков, прижав культей левой руки какую-то папку. Пустой рукав синего сатинового халата сунут в карман. Кепочка надвинута на лоб. Он явно рассержен. В такое время лучше не попадаться ему на глаза, и я направляюсь к своему рабочему месту по узкому проходу между стеной и станками. При моем небольшом росте вполне возможно, что он меня не заметит.
Сменщик оставил заготовки, работа была вчерашняя, нехитрая, и я скоро включаю станок. Успокаиваюсь: пронесло! Что ни говори, мало приятного слушать, как ругается мастер и машет перед носом культей. Я жду, когда мой сосед Костя Мармеладов взглянет в мою сторону. Вот он смотрит на меня. Я подмигиваю: мол, все в порядке, мастер, кажется, не заметил. Но Костя не отвечает, даже не грозит кулаком, не ругается. Он смотрит своими выпуклыми глазами так, будто за моим станком никого нет. Меня это страшно обижает, и я думаю про себя: «Ну погоди, я еще дерзко брошу тебе в лицо...» Как это там у Лермонтова написано? Но я не могу вспомнить ни слова.
Да, в Костино лицо можно не промахнуться: вон оно какое широкое! И цвет его какой-то странный — желтовато-коричневый. Ростом Костя намного выше меня, рукастый. При сладкой его фамилии характер у него препротивный. От Кости можно всего ожидать.
Я стою у станка, вижу, как резец снимает тонкую стружку, и она, извиваясь, падает на пол, вижу, как обильно льется мутная эмульсия, и думаю о том, что отвечу мастеру, если он подойдет. Мне не раз кажется, что он стоит за моей спиной, и я чувствую его взгляд на своем затылке. Медленно оборачиваюсь... Мастера нет. Потом я оборачиваюсь уже быстрее, но его все нет. Он мотается в дальнем конце участка и не подходит ко мне. Меня это озадачивает: что такое? Почему он не хочет прорабатывать меня? Может, ему некогда? Нет, я вижу, что мастер без дела сидит за своей стойкой, как мы зовем его высокий стол, но не подходит ко мне. Это совсем расстраивает меня: уж лучше бы поругаться, как всегда, чем следить за ним всю смену.
В обед я пытаюсь заговорить с ребятами, но они отвечают нехотя, что-то скрывают от меня. Садимся «забить козла». Как-то получается так, что меня, главного «забойщика», оттесняют. Я раньше срока ухожу к станку и начинаю работать. Порчу деталь и еще больше злюсь.
В конце смены Костя Мармеладов подходит ко мне. Говорит:
— Останься. Собрание сегодня...
— Какое еще собрание? Меня прорабатывать? У меня сегодня кружок кройки и шитья...
— Ладно, не паясничай. Здесь не цирк...
— Что ты имеешь в виду? — распаляюсь я.
Он задевает мое больное место. Цирк — моя мечта. В цирке особенно мне нравятся дрессированные лошади. Они до удивления умные, не то что у тетки Анны в колхозе, куда я каждый год ездил на школьные каникулы. В цирке мне позволяют стоять у выхода на арену, свертывать ковры. А однажды я подал шляпу знаменитой наезднице. Ребята смеются над этим моим увлечением. Ну и пусть.
Я говорю Косте строго:
— Оставь цирк в покое и не упоминай о нем! Понял?