Чтение онлайн

Он молча смотрел на детей, спящих в ночной полутьме. Бармен, который всегда спал рядом с Фрэнки, наблюдал за Томасом своими карими, бесконечно мудрыми глазами. Он завилял хвостом, и тот несколько раз тяжело ударил по матрасу.

Фрэнки сбросил все одеяла и, как всегда, спал, сунув руку в пижамные штаны. Ни один парнишка так не заботился о своих яйцах. Рипли лежала на боку, молитвенно сложив руки. Она выглядела пугающе старой с распущенными волосами, рассыпавшимися по щеке и подушке. Как мать.

Улыбаясь, Томас закрыл глаза, и мысль о них — нет, их тепло охватило его.

Он слышал, как они дышат. Действительно слышал их дыхание.

Что могло быть более чудесного?

И снова слезы заструились по его щекам.

— Кому я изменил? — прошептал он.

Никому. Не им — единственным, кто столько для него значил.

Конечно, он был дураком.

Но больше не будет.

Решение во имя решения. Анестезия неопределенности.

Ты возвращаешься поздно.

В ожидании тебя я разглядываю книги на твоих полках. Фрейд и Ницше. Седжвик [34] и Иригари [35] . Мне нравится, что ты образованная. Может, будет время поговорить, поспорить, думаю я. Буду ли я когда-нибудь чем-то большим, чем я есть? Принципом? Метафорой?

Я надломлен, искажен или просто честен?

Я нахожу фотографию, засунутую между Апдайком и Делилло. [36]

Это ты. Я знаю это, потому что ты везде: по телевизору, самозабвенно не замечающая, что у тебя порвались трусики; на обложках журналов, кто-то игриво засунул палец тебе в бикини; на придорожных щитах, облизывающая кончиком языка зубы. Ты — центр притяжения моего зрения. Вселенская отдушина.

Белая. Женщина. Кожа да кости.

Услышав, как поворачивается ключ в замочной скважине, я отступаю. Как приятно чувствовать босыми ступнями твой ковер. Я усмехаюсь усмешкой детей, устраивающих засаду.

Запутаешь меня понятиями? Заявишь, что я симптом или заболевание?

Я смотрю, как ты раздеваешься, из полутьмы твоей кладовки. Гадаю, учитывают ли твои теории ремень, бритвенные лезвия, которые ты будешь подносить к своей коже? Во что превратится твое славное, такое гладкое тело?

Откуда им знать, что я слежу?

Ты почесываешь ягодицы ногтями, покрытыми прозрачным лаком, ругаешь юбку, которая наэлектризовалась. Я затаил дыхание, когда ты поворачиваешься к моему тайнику, бездумно подходишь к нему — сама непорочность...

Как-то я задумался — зачем люди насилуют своих домашних животных, своих любимчиков? Теперь я знаю.

Они видят в них маленьких людей.

19 августа, 7.20

Томас потерся щетинистой щекой о подушку, втянул носом воздух и протяжно застонал. Как и заведено, Фрэнки и Рипли что-то не поделили в ванной. Еще, наверно, рано? Тем не менее маленькие ублюдки разбудили его лучше всякого будильника.

— Рипли! — жалобно скулил Фрэнки. — Если пожелтело — значит поспело...

— Заткнись, свинтус.

— ...а когда станет коричневое, будет дерьмо отличное. Так Миа говорит!

Ну, вот. Черт возьми. Неужели они не могут поспать подольше? Хоть бы разок...

Он услышал вздох. Кто-то нежно погладил его теплой ладонью по спине.

«Сэм...»

— Доброе утро, — хрипло сказала она, голая прыгая по комнате в поисках одежды.

Томас следил за ней слезящимися глазами, дивился совершенной форме ее ягодиц, как у фигуристки. Солнечный свет струился сквозь жалюзи, придавая матовость ее коже, заставляя вспыхивать обрамлявшие ее тело, обычно невидимые волоски. Казалось, ее образ, образ совершенной женщины, глубоко впечатан в него — миллионами лет эволюции, целой жизнью социальной обработки. В этом было нечто восхитительное.

Ежедневный заголовок его жизни, подумал Томас, сегодня будет звучать так: «ГОРЯЧИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ АГЕНТ ТРАХАЕТ ПОТРЕПАННОГО ПРОФЕССОРА».

И это еще мягко сказано.

Он все еще дремал, когда она вернулась в юбке и блузке. Он смотрел, как она так и сяк изгибается перед трюмо, хмурясь, стараясь разгладить фабричную складку на заднице, сначала затирая ее ладонью, потом без конца поправляя юбку в талии. «Черт...» — бормотала она снова и снова с презрением, какое женщины испытывают к непокладистой в определенных частях одежде.

Стоило ему подольше подержать глаза закрытыми, как он снова уснул.

Но в дремотный поток ассоциаций вторгались тревожные образы, затем словно слишком тугая резинка пижамы врезалась в низ живота. Он увидел, как Нейл тянется, чтобы задрать юбку Норы, словно хочет пожать кому-то руку. Увидел Фрэнки, скорчившегося в потемках на верху лестницы, следящего, как они с Сэм кувыркаются в отсветах экрана, показывающего порнофильм. Затем образы стали смазанными, вспыхивающими... Гайдж, исподлобья глядящий на свое отражение. Смеющийся, как гном, Маккензи. Синтия Повски, пронзительно вскрикивающая, воркующая, истекающая кровью...

Раздался звонок будильника.

Ему показалось, что его голову приколотили к подушке гвоздями. Стараясь почти не двигаться, Томас сгреб будильник и хрипло прокаркал:

— Работать! День умственного здоровья...

Кое-как вытащив себя из постели, он обнаружил, что наверху никого нет. Оставалось надеяться, что Фрэнки и Рипли мирно играют с новым папиным другом. Встревоженный, он нетвердой походкой прошаркал в ванную.

Горячий душ показался непристойно приятным. Его тело упивалось клубами пара, хотя в мыслях царил раздрай и они осыпали друг друга упреками и обвинениями.