Чтение онлайн

— Именно. Мораль. Разве мораль не означает, что мы обязаны обладать свободой воли?

— А кто сказал, что мораль это что-то реальное?

Саманта пошевелила губами и добавила:

— Чертовщина какая-то. Выходит...

Пунцовый дальнобойщик на восемнадцатиколесном грузовике промчался по улице за окном, перевозя неизвестно что неизвестно куда. Рев дизельного двигателя потонул в криках толпы.

— Я имею в виду, что все время принимаю решения.

Томас понял, что Саманта ввязывается в спор, а не просто поддерживает академическую болтовню с целью выследить Нейла. Их спор оказывал на людей магнетическое действие. Он вспомнил, какой ужас он вызвал в нем тогда, много лет назад, на занятиях Скита. Возникало чувство, что произошло некое злодеяние, хотя где и когда, сказать было невозможно. И не раз они с Нейлом повторяли одну и ту же ошибку, споря на эту тему, будучи катастрофически пьяны, — ошибку, по крайней мере, для Томаса. Он просто сидел как истукан, весь во власти параноидальных видений, уставившись в невидимую точку, где только что громоздились его бездумные обоснования, пока Нейл смеялся и фыркал, мечась по комнате, как зверь по клетке. Он буквально стоял перед глазами Томаса: падающая на лицо косая челка, рыщущий взгляд.

«Ну, что, пижон... Подумай хорошенько. Ты машина — понимаешь, машина! — которая вообразила, что имеет душу. Все это бредни, дружище, и они докажут это тебе как дважды два...»

Томас потер глаза и сказал:

— В контролируемой ситуации исследователи могут установить, какой именно выбор мы делаем, даже прежде, чем мы осознаем, что «осуществляем» его. Первые эксперименты были довольно несовершенными, и вокруг них разгорелись жаркие споры. Первопроходчика звали Либет. [22] Но с течением времени, когда техника поднялась на новый уровень и точность нейромоделирования возросла, возросла, соответственно, и способность распознать предшественников принятия решений. И теперь... — Томас с извиняющимся видом пожал плечами. — Что я могу сказать? Конечно, люди продолжают спорить — и всегда будут спорить, когда дело касается самых заветных убеждений.

— Значит, свобода воли это иллюзия, — странным тоном произнесла Саманта. — Даже теперь все, что я говорю...

Томас сглотнул, внезапно охваченный недобрым предчувствием. При разговоре он аккуратно складывал салфетку; теперь она лежала перед ним на столе, как маленькая белая книжечка.

— Лишь малая часть вашего мозга участвует в сознательных переживаниях, вот почему многое из того, что мы делаем, мы делаем бессознательно. Значительная доля вашего опыта, ваших переживаний не подвергается обработке механизмами мозга, она просто не существует для вашего сознания, даже как отсутствие. Поэтому ваши мысли попросту приходят ниоткуда, очевидно неконтролируемые, неопределенные... Ваши, и только ваши.

Саманта резко рубанула воздух ладонью, словно предупреждая, и покачала головой.

— Послушайте, профессор, это уже просто безумие.

— Дело гораздо глубже, поверьте мне. Все распадается, агент Логан. Абсолютно все.

Сэм проследила за тем, как пузырьки струйками поднимаются в ее бутылке пива.

— Но это же неправильно, не так ли?

Томас молча смотрел на нее.

— Не так ли? — повторила она с удивлением и несколько раздраженно.

Томас уже, кажется, в сотый раз пожал плечами.

— Свобода воли — иллюзия, это, по крайней мере, ясно... Что касается других психологических понятий, таких как «данный момент», «личность», «намерение» и так далее, то доказательства того, что все они в основе своей обманчивы, продолжают копиться изо дня в день. И если вы хорошенько подумаете, то, видимо, этого нам и следовало ожидать. В эволюционных терминах сознание еще пока что молодо и ведет себя как непрочный парус в шторме складывающихся вокруг ситуаций. Мы по-прежнему цепляемся за бета-версию, если применить компьютерную терминологию. Она только кажется хорошей, поскольку это все, что мы знаем.

— Вы имеете в виду, — сухо сказала Саманта, — хорошей для науки?

Томас сделал большой глоток и тяжело выдохнул носом. На занятиях для новичков нападки на науку были самой расхожей, передаваемой из поколения в поколение реакцией на угрозу, которую представлял собой спор, равно как и самой уязвимой.

— Наука тоже, конечно, чушь. Но это единственная чушь за всю историю, которая хоть как-то преуспела, порождая и отдавая предпочтение тем или иным теоретическим притязаниям, не говоря уже о том, что в результате она делает все окружающее возможным. В исторических понятиях — случай абсолютно беспрецедентный. Чему вы скорее поверите? Тексту какого-нибудь племени, составленному четыре тысячи лет назад и склонному к самовосхвалению? Собственной интуитивной уверенности в том, что вы знаете природу вещей? Какому-нибудь выращенному в тепличных условиях философскому объяснению, которое требует долгих лет специальной подготовки, чтобы хотя бы понять его? Или учреждениям, которые производят компьютеры, атомные бомбы и лекарство от оспы?

Саманта Логан посмотрела на него долгим взглядом, и в этот момент была действительно прекрасна. В телевизоре хвалили «Хед энд шоулдерз»:

«Ведь когда ваши волосы светятся, вы светитесь и сами...»

— Но существуют ведь и истины помимо научных, профессор?

— Разве? Да, существует уйма ненаучных утверждений, звучащих вокруг, это верно. Но истины? Разве Библия 6олее истинна, чем Коран? Платон — чем Будда? Может, да, может — нет. Факт в том, что нам никогда не добиться подлинного знания, хотя бы и миллиарды рвали и метали, заявляя о противоположном. И несмотря на все наставления науки, не перестает казаться, что мы просто дурачим сами себя. Наш внутренний критерий исказился, агент, и мы доподлинно это знаем. Так отчего же нам следует доверять нашим старым меркам?

Большинство просто кивало и обходило спор стороной. Большинство считало, что их льстивым басням ничто всерьез не грозит. Тысячи сект, культов, религий и философов не могли прийти к единому мнению, хотя каждый полагал, что именно его вера вытянула выигрышный билет. Почему? Да потому что они держали его в руках. Каким-то непостижимым образом личный опыт глаголания на языцех, воспоминания о предшествующих существованиях, услышанная молитва или сбывшееся предчувствие оказывались единственным значимым опытом, единственной истиной...

Только единицам удавалось проникнуть в чрево спора и воистину понять. Весь фокус заключался в том, как выбраться обратно.

Томас наблюдал борьбу выражений на лице Сэм. Недоверчивое снисхождение. Саркастическое несогласие, мольба об утешении. Казалось, он мог различить все сменяющиеся оттенки.

— Должна признать, профессор, что этот разговор, несомненно, произвел на меня наиболее угнетающее впечатление из всех. У меня такое чувство, будто я утонула в собственной ванне.

Нейл рассмеялся, Нора застонала. Несмотря на переполнявшую его печаль, Томас улыбнулся насмешливой улыбкой победителя.

— А теперь прошу пожаловать в семантический апокалипсис.

Сэм сдунула упавшую на лицо прядь волос и спросила:

— Так вы считаете, что Кэссиди добивается именно этого? Старается привести наиболее драматичные доводы?

Томас ответил не сразу, чувствуя пугающую пустоту внутри:

— Древние греки называли марионеток neurospastos , существами на ниточках. Думаю, что, вероятнее всего, Нейл стремится к этому...

— Вы имели в виду — показать нам ниточки?

— Именно. Он хочет поделиться своим откровением со всем миром.