Нея
Шрифт:
— И как тогда?
— Не знаю. Вполне возможно, он мучается тем же вопросом. Ходит по улицам, пытается…
— Шляпа! — крикнул Виктор. — У меня пропала шляпа!
— Извините, — наморщил лоб Пустынников, — при чем здесь…
— Ну как же! Он может пытаться воздействовать на предметы, что-то пропадает из-под носа, что-то появляется. Он мог взять мою шляпу.
— Она точно пропала?
— Да, — Виктор закрыл глаза, пережидая резкий приступ боли. — Оставлял позавчера с одеждой в доме. Все… все есть, шляпы нет.
Пустынников качнулся на стуле.
— Знаете, это да, — прошептал он. — Я как-то совершенно… Он мог что-то писать мне… нам. Оставлять на стенах. А я, старый дурак… Я почему заговорил про рецессии-ремиссии? Я предполагаю, что это его заслуга. Пятнадцать лет, двадцать четыре года назад. У меня есть совершенно безумное предположение. Я уже говорил: там, в кратере, была засечена аномальная зона. И посажена станция. Может, там что-то нарушили? Не сразу, а как раз через два года семь месяцев. Сейчас нельзя сказать определенно, но вдруг? Вдруг он пытается починить нарушенное? Его успехи — это наши дурацкие коллективные порывы. Я думаю, сложный механизм…
Виктор открыл глаза.
— А что делать мне?
— Вам? — Пустынников, казалось, озадачился. — Не знаю. Мне важно было донести. Это моя миссия — донести. Так сложилось. Дальше уже вы. Не просто же так присылает… Вам, наверное, надо попытаться закончить свое. Попросить, добиться. Если смог Неграш, то вы тоже.
Он потер лицо ладонями.
— Хорошо, — сказал Виктор. — Теперь меня можно развязать?
— Да, наверное, — вяло отозвался Пустынников.
Он встал, из кармана на фартуке достал небольшой нож. Сначала, с кряхтением присев, разрезал веревки у Виктора на ногах, затем, замирая на секунду, на две, сбоку перепилил моток, стянувший следовательскую грудь. Запястья освободил последними.
— Все, — он отступил.
Выроненный нож острием воткнулся в пластик пола. Пустынников даже не подумал его поднять, стоял, смотрел рыбьим взглядом, как Виктор пинает стул, как стонет и разгибается, держась за спинку.
— Ну что, я пошел? — спросил Виктор.
Боль маячком пульсировала в солнечном сплетении. Старика хотелось ударить, но Рыцев сдержал себя. Не дождавшись ответа, прошел к двери. Затем вернулся.
— А мертвецы? — заглянул он Пустынникову в лицо. — Что с мертвецами?
— Что? — очнулся Пустынников. — Мертвецы? Нет, не знаю. Не важно это, я важное… Я сказал, я наконец все…
Он умолк, словно в нем, как в старинной заводной игрушке, раскрутилась пружина.
Виктор постоял с минуту, сплюнул под ноги и, уже не оборачиваясь больше, вышел сначала в зал с прилавком, а затем и вовсе вон, наружу.
Ощущение было будто после просмотра фильма на кристалле.
Выдохнув, вырвался из чужой жизни — в свою. Из версий, из прошлого, из ярких слов тихим голосом, из полутемной комнаты — в настоящее, в город.
Мысли путались, мешали друг другу.
Виктор остановился посреди улицы. Было тепло и тихо. Вечерело. Потихоньку потрескивала трава.
Странно, подумалось ему. Что я узнал? Ничего. Куда идти? Где искать Неграша? А если он действительно выпал из-под контроля?
Мне бы так.
Ходи куда хочешь, ешь с чужих тарелок…
Что-то, грохоча, выдвинулось от вокзала, наплыло угловатым силуэтом, зафыркало, взвыло, отпочковало свирепую голову с решительной рукой.
— Уйди, придурок!
— Что? — не понял Виктор.
— С дороги уйди!
Ему замахали, сгоняя на обочину.
В густом пымпышьем выхлопе, гремя пластиковыми бортами, автомобиль прокатил мимо. Подпрыгивали ящики с урожаем.
Вот и жизнь, вот и люди.
Он посмотрел вслед грузовику, даже, улыбнувшись, шагнул в ту сторону, но передумал. Решил, что, пожалуй, стоит сходить к кратеру. Вдруг Пустынников прав.
Двадцать семь лет, получается, он ждал именно меня. Лепил свои фигурки, старел, умножал про себя версии. Так можно и с ума сойти.
А может он уже и…
Пока Виктор в рассыпающихся электрических искрах шел через окраину Кратова, тварь вела себя тихо. То ли выдохлась на Пустынникове, то ли считала, что нынешние его мысли — неопасная, не стоящая болевого приложения ерунда.
Виктор вспомнил слова кондитера.
Нет, подумал, не могу я сам себя пугать и сам себя бояться. Ладно бы я один. Сам же Пустынников признает, что подчиняется. Что, тоже самому себе?
Это все-таки чужое, чужие запреты, чужие поощрения. Хотя, возможно, наш мозг просто интерпретирует воздействие таким образом. Невидимые электроды вживлены под черепа, и мы откликаемся на замыкание контактов.
И все же это не я, это не-я. Нея.
Не голос, не шептун, не оно. Нея. Вот имя твари. Чуждые мне поступки — ее. Искусственная колея заданных мыслей — ее. Извращенная система послушания — это тоже она, Нея. Пусть я, Виктор Рыцев, не сильный и не храбрый, не особенно хороший, не всегда правильно действующий, но я точно не то, что из меня пытаются сделать.
И никогда таким не буду.
В сумерках он добрался до камня, на котором нашли канистру. Огляделся. Бугристая тень осыпи. Щербатая кромка кратера. Тропка вверх.
Теперь просить? Или торговаться?
Как Пустынников? Как, возможно, Неграш? К правде — через боль? О, великая Нея, открой глаза своему непутевому слуге…
Но ведь, может быть, все это цирк, фиглярство, возглас в пустоту, без всякой надежды, что там не то чтобы ответят, а просто расслышат.
Эй! — крикнул он в себя. Ты слышишь?