Неволя
Шрифт:
Он взял её за протянутые руки и приподнял. Она ткнулась лбом в его грудь, крепко обняла за плечи и заговорила со слезами:
– Сделаю все, все... Не беспокойся, Мишука.
– Спаси тебя Господь! Прощай!
– И ты прощай! Кокечин будет помнить о тебе, пока жива, и молить Бога, чтобы у тебя все было хорошо.
Он стал целовать глаза, мокрые от слез, губы, щеки, нос, потом, оставив её, резко повернулся и вышел.
Женщина легла ничком на ковер, раскинувши руки, словно подбитая птица. И, беззвучно плача, слышала, как гулко застучали по сухой земле копыта коня, увозившего её Мишуку навсегда, навсегда...
Глава сорок седьмая
Прибыв в становище, Михаил как был - разгоряченный ездой, в пыльных сапогах - направился к Джани.
У неё был гость, дальний родственник, Бурхан-багадур, сорокалетний грузный мужчина с плоским большим лицом и узенькими глазами, важный, молчаливый, одетый в богатые боевые доспехи, точно войсковой мурза.
Увидев Бурхана, который его недолюбливал и не скрывал этого, Михаил хотел уйти. Джани окликнула его и заставила остаться. Ознобишин поклонился хозяйке, поклонился гостю, надменно застывшему и не удостоившему его даже взглядом, и скромно сел на коврике, неподалеку от входа.
Джани налила в пиалу кумыса и любезно протянула Михаилу, спросив о здоровье. Прищурившись, с недовольным видом Бурхан наблюдал за нею, его пухлые бледные губы покривились в мимолетной презрительной усмешке. Потом внезапно поднялся и стал прощаться.
Михаил смотрел на Джани и не узнавал ее: сегодня она была одета, по неизвестной ему причине, в лучшие свои одежды и выглядела моложе, чем всегда. Когда Бурхан ушел, она сказала:
– Бегич собирается напасть на Русь. Если ты не уедешь в скором времени, будет поздно. Мамай готовит большой поход на Московию, хочет её захватить, урусуцких ханов перебить, а своих беков посадить в ваших городах. Он хочет завоевать Русь, как Саин-хан когда-то.
– Это и видно. Русь ему - как кость поперек горла, - сказал Михаил, зло усмехнувшись.
– Ему нужны ваши земли, чтобы находиться подальше от Орды. Упрямый Тохтамыш нагоняет на него страх. Если тот объявится здесь, все нойоны, беки и мурзы переметнутся к нему. Тохтамыш - чингисид, а Мамай только гурган, зять хана. Кроме того, Тохтамышу помогает злой Тимур, сильнее которого нет во всей вселенной. Никогда Мамаю не быть владетелем Орды. И Мамай знает об этом. Так и прорицатель Рахим сказал. Мамай за это убил старика. А по-моему, он поступил глупо. То, что написано в книге судеб, нельзя изменить.
Михаил молча слушал её и, когда она кончила, спросил уже о другом, как бы пытаясь этим показать, что ему нет дела до Мамая:
– Зачем приезжал Бурхан?
– Сватать меня. Я тебя оставила, чтобы помешать этому. Неприятно мне.
– Он может вернуться снова.
– Вернется, если будет жив. Он ведь тоже отправляется с Бегичем в поход. А там... мало ли что может случиться. Но сейчас не стоит о нем говорить. Ты не сказал, когда собираешься ехать.
– Ехать-то? Да на завтрешней зорьке. Если Бог даст и здоров буду.
– Вот как?! Впрочем, это лучше. Сядь ко мне ближе. Вот сюда. Никого не бойся. Мы всегда слишком много заботились о других. Что скажут? Что подумают? Но от этого было худо только нам одним. Теперь я не боюсь никого. Большей грешницей нельзя стать, чем я есть, - сказала она печально, и он заметил, что кроткие, длинные, как у лани, глаза её увлажнились.
Он взял её руку и поцеловал, пальцы женщины были неподвижны и холодны как лед. Они некоторое время молчали, прислушивались к людским голосам и лошадиному ржанию за стенкой юрты.
Она вдруг вздохнула, встрепенулась, как бы сбрасывая с себя оцепенение, дотронулась рукой до его волос над ухом и нежно погладила.
– Совсем седой стал. Постарел. И я постарела. Удерживать тебя не стану. Будь счастлив. Если когда-нибудь обижала тебя, была несправедлива прости!
– Ну что ты! Ко мне ты всегда была справедлива. Я благодарен тебе за все. Если бы не ты...
– Подай вон ту белую шкатулку.
Михаил передал ей резную шкатулочку из слоновой кости, в которой она обычно хранила свои украшения. Джани поставила её к себе на колени, открыла и достала два крупных серебряных перстня с зелеными камнями. Эти перстни до того были схожи, что их было невозможно отличить. На металлических ободках одного и другого была выгравирована арабская вязь.
– Возьми, - сказала Джани, протягивая ему один перстень.
– Пусть его наденет твой сын, а этот перстень наденет наш сын. Наши дети не должны проливать кровь друг друга.
– Она сделала небольшую паузу и добавила: - Я бы так хотела.
– И я бы так хотел.
– Надпись на перстне... и на этом... и на том... одна и та же Озноби. Если наших детей или их детей сведет злая судьба, перстни помогут им узнать друг друга. А теперь иди! Пусть Аллах хранит тебя в пути. Вечером я пришлю к тебе Лулу. Он должен с тобой проститься.
– И она слабо, со слезами на глазах, улыбнулась ему в последний раз.
Солнце ещё не успело опуститься за горизонт, как к Михаиловой юрте подъехала, скрипя, четырехколесная крытая арба, запряженная двумя лошадьми; горячий гнедой жеребец с белым пятном на лбу, под седлом и в хорошей новой сбруе, был привязан к задку арбы.
Небольшой сундук с высокой крышкой, два скатанных шерстяных ковра, белые кошмы и куски каких-то тканей в свертках по порядку были уложены на арбе, на которой восседал безусый юноша в барашковой шапке, правивший лошадьми. По бокам ехали шестеро молодых всадников, и среди них - Лулу на черном Вороне, подаренном Михаилом.
Юноша подъехал к Ознобишину и при всех громко сказал:
– Урус Озноби! Это тебе подарок от моей матери и от меня. За верную и хорошую службу. Да будет твой путь на Русь чист и удачен!
– И, прижав правую руку к сердцу, он склонил голову в знак почтения.
– Благодарю, - ответил Михаил и так же, как и Лулу, прижал правую руку к сердцу, потом он подошел к его коню. Лулу ловко спрыгнул с седла и мягко стал на ноги. Он был так же высок, как и Михаил, но легок и худ, словно борзая.