Невиновные
Шрифт:
— Двадцать лет… В будущем месяце мы собирались отметить этот юбилей…
— У вас есть дети?
— Двое.
— Они в состоянии будут понять?
— Не знаю… Сыну шестнадцать лет, а дочери четырнадцать с половиной…
У входа остановилась машина Института судебной медицины, и в дверях появились двое мужчин с носилками.
— Кого брать первым? — спросил один из них, указывая на кровати.
И Селерен робко спросил:
— А мне что делать?
— Вам лучше отправиться домой и рассказать все детям… Тело вам выдадут здесь же через день-два.
— Благодарю вас.
Он не знал, нужно ли пожать руку врачу. Он вообще ничего больше не знал и удивился, увидев ожидавшего его сержанта.
— Я могу отпустить вас одного?
— А почему нет?
Вопрос удивил его. Он жил теперь в каком-то непостижимом мире. Сперва был этот прозрачный дождь, легко стучавший в оконные стекла. Потом появилась Папен с камеей, для которой нужно было сделать оправу в стиле начала века.
И, наконец, форменное кепи полицейского…
Аннет была мертва. Его привезли в помещение, которое в прежние времена называлось покойницкой. С отсутствующим видом он пожал сержанту руку и чуть не пошел не в ту сторону. Было около шести часов. Машины шли вплотную, едва не соприкасаясь бамперами.
Он собрался вернуться на улицу Севинье, хотя вряд ли смог бы объяснить почему. Наверное, потому, что там он был бы среди друзей, в милой его сердцу обстановке и, возможно, ему удалось бы мало-помалу вернуться к действительности.
На улице Вашингтона Аннет делать было нечего. Старики, больные, всякие отбросы общества, которых она опекала, жили между улицами Сен-Поль и Бастилии. Поэтому-то ей и не нужна была машина.
Его сын Жан-Жак и дочь Марлен, давно уже вернувшиеся из лицея, пока ничего не знали. Если Натали и рассказала им о приходе полицейского, то наверняка они подумали, что это из-за какого-нибудь штрафа.
В их семье не случалось никаких драм. Никогда. Они даже и не ссорились по-настоящему.
Он поставил машину на обычное место на бульваре Бомарше, потом, проходя мимо бистро, куда изредка заглядывал, остановился в нерешительности, но все же зашел. Направился прямо к стойке и стыдливо пробормотал:
— Коньяку…
Знавший его хозяин посмотрел с любопытством.
— Что-нибудь не ладится, мсье Селерен?
Он поколебался, посмотрел на человека, которого звали Леон, проглотил свой коньяк и выдавил:
— Жена умерла…
— Но она совсем не выглядела больной… И еще такая молодая…
— Ее задавила машина! — сказал он с вызовом. — Повторите, пожалуйста…
Он выпил три рюмки подряд. Леон смотрел на него растерянно и в то же время с каким-то особым уважением из-за несчастья, которое возвышало его в глазах хозяина бистро.
— Дети знают?
— Нет еще… Сейчас пойду домой, сообщу…
Тело вдруг стало вялым, походка — нетвердой. Он прошел мимо окошка консьержки, не останавливаясь и позабыв кивнуть ей, как обычно. Вошел в лифт и нажал кнопку четвертого этажа.
Дверь открыла Натали. Это была не обычная прислуга. Возраст ее приближался к шестидесяти годам, из них восемнадцать лет она прожила в их семье. Довольно полная женщина с широким улыбающимся лицом.
Увидев Селерена, она сразу поняла, что случилось нечто из ряда вон выходящее.
— К вам заходил полицейский?
— Да.
— Ив чем дело?
— Она умерла…
— Умерла?..
Натали зажала себе рот рукой, чтобы не закричать.
— Вы хотите сказать, что мадам…
— Да.
— Как это случилось?
— Ее задавили…
— На улице?..
— Говорят, что так…
— Где она? Ее сюда привезут?
— Она в Институте судебной медицины, там должны произвести вскрытие…
— Зачем?
— Не знаю… Ничего не знаю… Где дети?
Ему хотелось выпить еще. Он украдкой прошел в столовую: там в буфете стояло несколько бутылок.
— Вы считаете, что это вам нужно? — услышал он голос Натали за спиной.
— Да.
Разве не потерял он только что жену и разве его жизнь не кончена тоже? Он безусловно имел право выпить, разве не так? Он налил себе стакан побольше, чем рюмка в бистро у Леона. Почувствовал, что слегка отупел.
Кто-то вошел в столовую. Жан-Жак, его сын, очень удивился, увидев отца с бутылкой спиртного и стаканом в руках.
— Позови сюда сестру, мой мальчик…
Жан-Жак побежал за сестрой, и она, очень озадаченная, появилась на пороге.
— Что случилось? Ты пришел раньше…
— У меня для вас плохие новости, дети. Для меня тоже. Для всех. С мамой случилось несчастье. Ее сбил грузовик…
— Это серьезно?
— Серьезнее не бывает… Она умерла…
И внезапно он наконец разрыдался.
Марлен закричала, бросилась к стене и стала бить по ней кулаками, выкрикивая между рыданиями:
— Это неправда… Этого не может быть… Только не мама!..
А Жан-Жак сдержался и, словно был уже мужчиной, способным все понять, положил руку на плечо отцу, уткнувшемуся головой в ладони.
— Успокойся, отец…
В их семье не говорили «папа» и «мама», а «отец» и «мать», и не из-за прохладных отношений, а из-за того, что стыдились сентиментальности.
Селерен машинально потянулся к бутылке, и Жан-Жак прошептал без малейшего упрека в голосе:
— Лучше не надо. Ты согласен?