Чтение онлайн

– Теперь нам больше не придется говорить шепотом и прятаться от правительства. Посмотрите, сколько вокруг места. Здесь у нас будет все, что нужно, и вы сможете бегать, сколько захотите. Аллах позаботится о нас.

Чем дольше мы оставались в Матабаане, тем больше нам там нравилось. Отправляясь с бабушкой пасти коз и овец, мы с Хавейей совершали долгие прогулки. Правда, я боялась всего, что движется: любого насекомого, любого животного.

Иногда бабушка пыталась вразумить меня:

– Дикая лошадь, которая шарахается от всего подряд, споткнется и сломает ногу. Убегая от маленькой букашки, ты можешь наткнуться на ядовитый куст и умереть. Или упасть на холм, под которым прячется змея. Ты должна понимать, чего стоит бояться, а чего нет.

Когда ты один в пустыне – вокруг действительно никого нет. Так что опасаться – разумно. В Матабаане бабушка пыталась привить нам правила выживания.

– От одних животных лучше убегать и прятаться – например, от гиен и змей, а еще от тех обезьян, которым не по нраву быть далеко от своей стаи. От других нужно быстро забираться на дерево, выбирая ветки так, чтобы звери не могли залезть следом, – говорила она. – Если встретите льва – присядьте и не смотрите ему в глаза. Львы почти никогда не бросаются на людей. Только во время сильной засухи они могут поживиться человеческим мясом. Лев заберет у вас овцу или козу, а за это вас накажут или оставят без еды. Помните: большинство животных нападают, только когда чувствуют, что люди их боятся или хотят напасть первыми.

Но мир бабушки не был нашим миром. Ее назидания только еще больше пугали меня. Львы? Гиены? Я никогда не видела таких зверей. Мы были городскими детьми, то есть, по меркам кочевников, еще более неумелыми, чем земледельцы или кузнецы.

Так как я не знала никаких ручных ремесел и не умела ухаживать за скотиной, единственной моей обязанностью в Матабаане было носить воду из большого озера где-то в миле от нашей хижины. Я ходила туда каждый день вместе с соседскими детьми. По дороге мы собирали листья хны, жевали их и рисовали ими на руках странные оранжевые узоры. Озерная вода в бадье была коричневой от грязи, но когда я приносила ее домой, мама кидала в нее специальную таблетку, которая растворялась, – и потом сквозь воду можно было увидеть дно.

Люди стирали одежду в озере, ребята купались в нем. Мама постоянно боялась, что Хавийе утопят Махада, который не умел плавать. Брат мог бегать где угодно, потому что он мальчик, и теперь его вечно не было дома. Мама никогда не позволяла мне или Хавейе пойти с ним. Да Махад и не взял бы нас с собой – ему не хотелось, чтобы друзья узнали, что он играет с сестрами.

Махад все яснее осознавал, что такое мужская честь. Бабушка поддерживала его, говорила, что он мужчина в семье. Он никогда не просил разрешения уйти из дома, иногда возвращался далеко за полночь, и мама так сердилась на него, что закрывала ворота. Он сидел у изгороди, скулил, а она кричала ему: «Подумай о своей чести. Мужчины не плачут».

Вскоре брат стал для меня настоящим бедствием. Однажды приближался день торжеств Аид, знаменующий окончание поста Рамадан. К празднику закололи скотину, а нам подарили новые наряды. У меня было красивое платье с большим голубым бантом и плотным кружевом по подолу, а еще яркие носочки и новые черные кожаные босоножки. Я гордо вышагивала по дому, стараясь обходить пыль. Меня помыли и нарядили. Мама натирала спину Хавейе, когда Махад позвал меня со двора.

– Айаан, иди сюда! – закричал он.

– Что там? – Я подбежала к нему. Махад стоял возле туалета.

– Посмотри, – сказал он, протягивая руку, чтобы помочь мне забраться на ступеньки.

В Матабаан стены туалета были сделаны из веток, связанных между собой. В центре находилась широкая яма с каменными ступеньками, по одной с каждой стороны. Надо было поставить ноги на эти ступеньки и писать или опорожняться, отмахиваясь от больших назойливых мух. Мы с Хавейей очень боялись этой дыры, к тому же наши ноги были недостаточно длинными, чтобы поставить их на обе ступеньки. Поэтому мы справляли нужду в ближайших кустиках под присмотром мамы или бабушки.

В этот раз я все-таки вскарабкалась наверх и заглянула в черную яму. Запах был мерзким, а вокруг жужжали огромные мухи. И тут Махад забежал сзади и толкнул меня в спину. Я закричала так, как никогда раньше. Яма была отвратительной, да еще и глубокой, где-то по плечи. Когда мама вытащила меня, я была в ужасном состоянии, как и мой новый наряд. Она стала громко ругать Махада:

– Чтоб Аллах Всемогущий забрал тебя! Чтоб ты сгнил в этой дыре! Чтоб ты сгинул в огне! Чего еще теперь от тебя можно ждать? Ты коммунист! Еврей! Ты змей, а не мой сын!

Мама была просто вне себя. В приступе ярости она схватила Махада и швырнула его в вонючую яму, и теперь бабушке пришлось вылавливать его. В итоге большую часть праздничного утра они провели в попытках привести нас в нормальный вид. Я была вынуждена расстаться с платьем и босоножками. Руки у меня саднили, ноги болели. Мама велела мне не отходить от нее, чтобы Махад больше ко мне не приставал. Поэтому позже, когда бабушка с мамой резали мясо, я сидела рядом с ними на красной земле.

– У Махада совершенно нет чувства чести, – сказала мама с отвращением в голосе.

– Он всего лишь ребенок, – ответила бабушка. – Что он может знать о чести, если единственные мужчины, которых он видит, эти глупые земледельцы Хавийе?

– Боюсь, как бы он не убил Айаан ненароком.

– Она сама виновата. Тупая, как финиковая пальма.

– Я не тупая, – встряла я в разговор.

– Уважай бабушку! – шлепнула меня мама.

– Мам, он просто позвал меня посмотреть, вот и все, – захныкала я.

Бабушка ухмыльнулась:

– И ты подошла и посмотрела?

– Да, Айейо, – ответила я вежливо, обратившись к бабушке самым уважительным образом.

Бабушка засмеялась:

– Вот видишь? Она тупая, и только Аллах может ей помочь. Пятилетний ребенок и тот догадался бы, Аша. Можешь ругать мальчика, сколько хочешь, но Айаан глупышка, у тебя с ней будут одни хлопоты.

Махад поступил плохо, но я была непростительно доверчива, а значит, беспросветно глупа. Мне не удалось проявить бдительность. Я заслужила бабушкину ругань и не имела права возражать. Мама не сказала ни слова в мою защиту, и мне оставалось только всхлипывать и молча негодовать.