НЕТ
Шрифт:
– Есть, – сказал начлет.
Заместитель министра взял микрофон и, пренебрегая позывными, передал открытым текстом:
– Хабаров, у микрофона Плотников, как дела, Хабаров? В динамике слегка свистнуло, прошуршало, и раздался голос Хабарова:
– Здравия желаю, Михаил Николаевич, пока дела идут по программе. Выключение двигателей производить не будем. Об остальном, если не возражаете, доложу минут через тридцать пять – сорок.
– Мы тут для вас, Виктор Михайлович, кое-что посчитали и еще считаем…
– Мы тоже считаем, Михаил Николаевич, я доложу…
На электросхеме уборки и выпуска шасси летчик начертил два значка – кружок и крест. Подозвал Болдина и, тыкая пальцем в синьку, сказал:
– Насколько я понимаю, Акимыч, если вот здесь перерубить цепь, а тут закоротить концы напрямую, то вся ветвь правой стойки обесточится. Так? Только не спеши. Если так, мы переведем кран выпуска вниз и получим: левая стойка выйдет, передняя тоже выйдет, а правая останется на замке. Больше мне ничего не надо. Держи, проверь как следует и скажи: можешь ты такую штуку проделать или не можешь.
Василий Акимович забрал схему и, усевшись за своим столиком, стал проверять соображения Хабарова. Потом он вскрыл панель распределительного щитка и принялся колдовать над контактами. Минут через пятнадцать инженер доложил:
– Готово. Правая стойка обесточена.
– Вадим, – сказал Хабаров штурману, – давай курс домой, давай остаток горючего.
Виктор Михайлович выключил автопилот и развернул корабль к своему аэродрому.
В это время Генеральный конструктор говорил заместителю министра:
– Взвесив все привходящие обстоятельства, Михаил Николаевич, я думаю, что экипаж с борта надо действительно эвакуировать, штурмана и радиста безусловно, а бортинженера – на усмотрение Хабарова; посадку производить с убранным шасси на грунт, левее взлетно-посадочной полосы…
– Видимо, вы правы, Вадим Сергеевич, но давайте все-таки послушаем Хабарова. Послушаем, а потом уж будем приказывать.
– Экипаж надо обязательно выбрасывать, – сказал начлет, но ему никто не ответил.
– Акробат, Акробат, Акробат, я – Гайка, нахожусь на подходе. Видите меня? – и, не дожидаясь ответа, Хабаров продолжал: – Я решил производить посадку на основную и переднюю стойки. Прошу на конец полосы подкинуть машину техпомощи. Как поняли? Я – Гайка, прием.
Еще прежде чем собравшиеся на земле сумели до конца оценить решение Хабарова, машина его показалась на посадочной прямой. И тогда все увидели: левая нога шасси выпущена, передняя – выпущена, правая стойка втянута в гондолу и плотно прикрыта щитками.
Летчик осторожно выровнял машину, подвел ее к бетону и коснулся земли левой тележкой. Корабль медленно терял скорость. Летчик держал штурвал выбранным на себя до отказа. Теперь ему надо было сделать все вовремя – ни секундой раньше, ни секундой позже. Как только Хабаров почувствовал, что носовое колесо чиркнуло по бетону, он скомандовал инженеру:
– Вырубай левые.
И инженер выключил оба левых двигателя.
Машина плавно пошла в левый разворот. Правое крыло все еще летело над землей, но оно должно было вот-вот потерять силу и начать опускаться.
– Вырубай правые, – скомандовал Хабаров.
Машина сошла с полосы. Летчик затормозил левые колеса и тем ускорил разворот. Правое крыло тихонько опустилось и зачертило по снегу. Еще, еще, еще немного продолжался разворот, наконец кончик консоли увяз в сугробе.
Экипаж вышел из самолета и первым делом ринулся к правой плоскости.
Инженер перечислял:
– Помят посадочный щиток, деформирован конец элерона, разбит плафон навигационного огня. Кажется, все.
– Если действительно все, – сказал летчик, – то это копейки, Акимыч. Пошли докладывать начальству.
Но идти им никуда не пришлось. Начальство уже прибыло к месту приземления. И заместитель министра жал руки членам экипажа, и Генеральный конструктор со странным вниманием заглядывал им в глаза и говорил какие-то совсем неделовые слова. И радостно шумел Углов:
– Ну, машина! Ну, зверь! Все может вытерпеть. Что я тебе говорил? А? Теперь веришь, Виктор Михайлович, чувствуешь?
Потом они остались вдвоем: Генеральный и летчик.
Вадим Сергеевич выглядел как после тяжелой болезни: кожа на лице землисто-серая, глаза ввалились и поблекли, каждая морщинка проступила так четко, будто ее процарапал не по разуму старательный ретушер.
– Дайте сигарету, – сказал Генеральный.
– Вы же бросили курить.
– Не жадничайте и не воспитывайте меня, Виктор Михайлович.
Хабаров протянул пачку "Примы". Вадим Сергеевич взял сигарету, сунул в рот, но прижечь забыл.
– Ругаете? И правильно. Дошли – колесами разбрасываемся. Черт знает что! Этого я никак не ожидал, в мыслях ничего подобного не держал…
– Вадим Сергеевич, а почему вы не спрашиваете, какое общее впечатление оставляет машина?
– Общее впечатление? Причем тут общее впечатление?..
– Притом. Машина-то получилась хорошая, даже очень хорошая. Правда, в заключение я запишу замечаний больше, чем Углов, но в принципе я совершенно уверен – этому аппарату жить долго.
– Что вы меня успокаиваете? Машина, машина, машина! Я сам знаю, какая машина! Только сейчас меня надо не по волосам гладить, а по голове бить…
– Перестаньте самоедствовать, Вадим Сергеевич. Это не ваш стиль. И если уж вам так хочется критики, пожалуйста…