Чтение онлайн

Но потом, по меткому выражению одного из "владельцев", у лодки вывалилось днище. В штате утвердили закон, согласно которому продолжительность рабочей недели не должна была превышать пятидесяти пяти часов, и в домах Арчибальдов, Этвудов и Истменов воцарилось уныние.

– Через год нас всех пустят по миру, - твердили они в один голос.

– Люди погрязнут в праздности и лени и совсем разучатся работать.

– Что ж, придется смириться, - сказал Лоренс Арчибальд.
– Закон есть закон.

Лоренс, старейший в аристократических семьях, считал себя не только самым дальновидным и здравомыслящим из всех Арчибальдов, Истменов и Этвудов, но и немного поэтом. Каждый год в канун Рождества он закрывал фабрики на полчаса раньше обычного срока, чтобы все работники собрались на главном дворе и послушали речь, которую он написал для поднятия их духа. Называлась его проповедь "Река", и представлял он ее всегда одинаково.

– Лоренс В.Арчибальд, "Река"!
– провозглашал он громким голосом, который разносился эхом по ушам огромной толпы, сгрудившейся перед ним. Давным-давно уже повелось, что индеец могущественного племени алгонкинов ловил себе на зиму рыбу у подножия великого Водопада. Наловив рыбы, он перевозил ее вместе со своей скво в берестяном каноэ на другой берег великой Реки, где посреди глухой чащи прятался его вигвам. Ничто больше не тревожило гладких вод Реки. Но вот пришли белые люди и все изменилось. Вскоре всемогущий Мерримак, образованный слиянием двух рек, Пемигевассета и Виннипесауки, в том самом месте, где находится теперь городок Франклин, штат Нью-Гэмпшир, был покорен, и его мощь стала служить новому хозяину. Но не сама Река, а именно великий Водопад, ревущие воды которого грозят уничтожить любых чужаков, предопределил то место, где суждено было зародиться мануфактуре. И именно здесь, где величавую мощь Реки можно использовать надлежащим образом, возникла компания "Северо-восточная мануфактура", а с ней и замечательный город Ливингстон.

Как только Лоренс Арчибальд заканчивал говорить, работники переглядывались и в следующую секунду толпа дружно разражалась бурей оваций, выкриков и громкого свиста. За все годы, что Лоренс произносил свою короткую вдохновенную речь, ему ни разу не пришло в голову, что обращается он к толпе, состоящей почти целиком из франко-канадцев, греков и поляков, которые не понимали из его обращения ни единого слова.

– Ты замечательно выступил, дорогой, - неизменно говорила Луиза Арчибальд каждый год своему супругу.

– Спасибо, милая, - отвечал Лоренс.
– Ведь это и вправду их вдохновляет, да? Чуть-чуть лирики, чуть-чуть географии...

– Наверное, дорогой, - отвечала Луиза.
– Хотя мне не приходилось встречать подлинных ценителей поэзии среди фабричных рабочих.

Недоверчивость Луизы удалось бы поколебать, случись ей познакомиться с Патриком Джозефом Нунаном. Патрик иммигрировал из Ирландии и тоже считал себя поэтом. Порой воскресными вечерами, уже достаточно нетвердо держась на ногах, он читал друзьям свои стихи:

"Если нос твой резко свисает вниз,

Если долго слишком он свисает вниз,

Значит, он какой-то такой ничей,

Не похож на птицу и на ручей.

И огромный мир, словно в камень врос.

До чего доводит проклятый нос."* **Перевод Фаины Гринберг**

Моника Монтамбо проработала на фабрике уже больше трех месяцев, когда впервые обнаружила, что рядом с ней есть люди, которые всерьез мечтают вырваться из краснокирпичной тюрьмы, как она сама окрестила "Северо-восточную мануфактуру". Хотя подавляющее большинство по-прежнему составляли канадские французы, за последние годы в Ливингстоне осело множество греков, поляков и ирландцев, которые уже вовсю трудились на принадлежащих компании фабриках.

Греки работали с одержимостью. Они зарабатывали деньги. На обед грек съедал краюху черного хлеба, вымоченного в оливковом масле. Он снимал самое дешевое жилье, которое только мог разыскать, причем жил неизменно в одиночку. Семья оставалась в Греции, пока он сколачивал состояние. С маниакальным упорством он откладывал деньги и в один прекрасный день Моника выяснила - зачем. Чтобы, вернувшись в "старую добрую Грецию", приобрести оливковую плантацию.

Один грек обяснил ей на ломаном английском:

– У меня будет собственная оливковая роща и все кругом будут считать меня миллионером.

Моника, которая редко, крайне редко, вступала с кем-либо в разговоры, после этого буквально извела расспросами веретенщика, трудившегося с ней по-соседству.

– Зефрин, - спросила она.
– Что вы собираетесь делать после того, как закончите работать на фабрике?

Зефрин Болдюк посмотрел на нее как на сумасшедшую.

– Ты верно рехнулась, - сказал он.
– С какой стати я должен заканчивать работать на фабрике?

– Я просто подумала, что вам, должно быть, хочется вернуться в Канаду, в свою родную деревню.

Зефрин расхохотался.

– Ты и впрямь спятила. Куда мне возвращаться? Эх, малышка, тебя испортила эта короткая рабочая неделя. Когда я нанялся сюда на работу, мы трудились по семьдесят пять часов в неделю, что мне казалось раем по сравнению с тем, как я вкалывал на ферме. И ведь ферма принадлежала вовсе не моему отцу, нет. Я работал на старого мерзавца по имени Гектор Лапуант, который гонял меня до седьмого пота, а платил всего двадцать пять центов в день. Правда, сукин сын еще кормил меня. Если можно назвать едой эти отбросы. И ты хочешь, чтобы я туда вернулся? Нет, такой жизни я бы и врагу не пожелал.

– Но я вовсе не имела в виду, что вы должны возвратиться именно так, - возразила Моника.
– Я хотела сказать, что вы могли бы накопить денег и, вернувшись, купить себе собственную ферму.

– А как, по-твоему, я могу накопить денег, когда у меня на шее десять голодных детишек, да еще жена, которая требует себе новую шляпку всякий раз, как выбирается в лавку, а? Нет, девочка моя, никуда я отсюда не собираюсь. Более того, через месяц мне должны предоставить американское гражданство.

– Но ведь тогда вам уже не вырваться!
– воскликнула Моника.

Зефрин расправил спутавшиеся волокна на одной из бобин и только потом повернулся к Монике.

– Откуда мне вырываться?
– со вздохом спросил он.

– Да вот отсюда, - Моника обвела рукой бесконечные ряды прядильных станков.
– От всего этого.

– Понятно, - ответил Зефрин.
– Ты говоришь прямо как грек или один из этих чертовых поляков.

– Это вовсе не одно и то же, - обидчиво возразила Моника.
– Они совсем разные.