Чтение онлайн

Вы говорите, что рефляция — всего лишь временная мера, но если финансы значительно увеличатся, то в стране появится эффективный спрос, снижение банковского процента оживит деятельность мелких и средних предприятий, освоение Маньчжурии перенесет развитие нашей экономики на материк, расширение военных расходов поднимет тяжелую и химическую промышленность, повышение цен на рис спасет деревню, можно будет оказать материальную помощь безработным…

Чтобы не оказаться втянутыми в войну, мы должны шаг за шагом двигаться по пути индустриализации Японии, разве не так? Вот что я называю «верным направлением».

— Вы, молодой человек, оптимист. У нас, пожилых людей, есть знание и опыт, и все-таки мы не можем предвидеть будущее.

Вот вы все печетесь «крестьяне, крестьяне», но страну не спасут сантименты. Тогда, когда народ должен стиснуть зубы и терпеть, его сплоченность нарушают все те, кому выгодно обвинять высшие слои общества или финансовые круги.

Подумайте вот о чем. Рисовые бунты 7-го года Тайсё. [44] Вот это действительно был критический момент для нашей страны, которую по праву зовут «страной рисовых колосьев», но ведь сейчас, при росте производства риса в Корее, на Тайване, риса в стране предостаточно. Все, кроме крестьян, благодаря резкому падению цен на продукцию сельского хозяйства, перестали испытывать проблемы с продовольствием: пусть в период депрессии и выросло количество безработных, те революционные настроения, о которых говорят «левые», не получили распространения. Разве не так? С другой стороны, как бы крестьяне ни голодали, они не станут слушать пропаганду «левых».

— Но ведь пятнадцатого мая против премьера и правительства выступили военные. Наша пехота — это ведь как раз деревенские.

Присущая молодому виконту решительная манера выражаться была не слишком вежлива, но Курахара не относился к чувствительным натурам. Когда он говорил, казалось, у него изо рта, как у героев средневековых христианских гравюр, вылетает похожее на белый флаг облачко — свидетельство святости их слов, речь текла плавно. Курахара пил сладкий коктейль Манхэттен, поэтому слетавшие с влажных губ, произносимые глухим голосом слова казались такими же сладкими и гладкими. На внушительном лице постоянно присутствовала слабая улыбка, зажав во рту зубочистку с красным кончиком, он словно собирался проглотить все тревоги общества.

— А армия еще и кормит своих новобранцев, взятых из бедной деревни, — снова заговорил Курахара. — Меня злит вот что: в прошлом году по сравнению с позапрошлым был неурожай, а крестьяне явно саботировали, противодействовали импорту риса.

— Это просто от отчаяния, — с горящими щеками возразил виконт. Курахара, не отвечая ему, продолжал:

— Я не только анализирую настоящее, я имел в виду будущее. Что такое японский народ? Разные люди дадут разные определения. Я бы определил так: японский народ — это народ, которому неведомы беды инфляции. Он не знает, что при инфляции финансовый капитал защищают, обращая деньги в товар. Нам не на миг не следует забывать, что мы имеем дело с наивным, неосведомленным, пылким, сентиментальным народом. Народ, которому неведомо даже то, как защитить себя, прекрасен. Действительно, прекрасен. Я люблю японский народ и именно потому ненавижу типов, которые стремятся завоевать популярность, пользуясь его счастливым неведением.

К тому же политика экономии денежных средств непопулярна, а политика инфляции способствует популярности. Однако только мы знаем, в чем состоит счастье нашего наивного народа, и стремимся его приблизить, оттого и неизбежны определенные жертвы.

— И в чем же состоит это полное счастье? — с нажимом спросил виконт.

— А вы не знаете? — Курахара, словно поддразнивая собеседника, тепло улыбнулся и чуть-чуть склонил голову набок. С энтузиазмом внимавшие слушатели невольно повторили его жест; березовая роща, за которую цеплялось заходящее солнце, застыла в печальной неподвижности, выставив белые, как у подростка, колени. По газону, словно на него бросили огромную сеть, расползлись сумерки. И все вдруг увидели призрак этого золотистого «полного счастья», о котором говорил Курахара. Оно походило на огромную золотую рыбу, которая, сверкая чешуей, билась в сети, вытащившей ее со дна сумерек. Курахара заговорил:

— Не знаете? Это… стабильность денежной единицы!

Все подавленно молчали. Курахара не обратил никакого внимания на реакцию слушателей. Ласковое выражение на его лице постепенно, будто слоем лака, покрылось грустью.

— В этом нет ничего таинственного, все это общеизвестно, и именно потому делается тайной… Ее действительно знаем только мы, значит, на нас возложена важная миссия.

Мы собираемся вести этих наивных людей шаг за шагом, и так, чтобы они не знали об этом, к полному счастью, но, пугаясь опасностей, порой невольно прислушиваемся к голосу дьявола, нашептывающему. «А вот более удобный путь», и тут взору предстает приятная, заросшая цветами дорога, поэтому, когда вдруг на нее обрушивается снежная лавина, мы просто тонем в губительном водовороте.

Экономика не благотворительность, поэтому нужно рассчитывать на то, что десятью процентами придется пожертвовать. Оставшиеся девяносто наверняка будут спасены. Оставьте положение как оно есть, и будут уничтожены все сто процентов.

— Другими словами, крестьяне, которые составляют эти десять процентов, должны умереть с голоду, — виконт Мацухира довольно опрометчиво употребил выражение «умереть с голоду»: люди, собравшиеся в таком месте, эмоционально не могли его воспринять. Кто-то назвал бы это выражение фальшивым, бросавшим вызов этикету. Как бы это выражение ни поясняли, звучало оно как некая гипербола. Оно было достаточно неприятно, ужасно безвкусно, тенденциозно. Смело употребивший это выражение виконт сразу стал заметен.

Курахара продолжал разглагольствовать, вскоре появился метрдотель-француз и сообщил хозяйке, что ужин подан, но госпоже Синкаве пришлось ждать, пока Курахару утомит собственное красноречие. Наконец он закрыл рот и поднялся с места — в центре плетеного кресла, плохо различимого в сумерках, лежал раскрытым серебряный портсигар, папиросы, белевшие, словно ряд зубов, были раздавлены тяжестью тела.

— Ах, опять! — воскликнула, заметив это, его жена, и гости открыто рассмеялись, как делали это всегда, столкнувшись с какой-нибудь из его привычек.

Госпожа Курахара, выбрасывая сломанные папиросы, спросила:

— И почему у тебя все время так?

— У этого портсигара крышка просто сама открывается.

— И все-таки, почему же ты сел на открытый портсигар?

— Тогда бы он не был господином Курухара, — пошутила госпожа Синкава, ступая по пятнам света, которые отбрасывали на газон горящие в доме лампы.

— Странно. Неужели не больно было сидеть?

— Я думал, дело в кресле.

— Да, да. Почему-то в наших плетеных креслах больно сидеть, — воскликнула супруга барона, и все рассмеялись.

— Наверное, все-таки лучше, чем на стульях в местных заведениях, — рассеянно высказался барон. В Кураидзаве был только один старый кинотеатр, перестроенный из конюшни.

Маркиз Мацугаэ как-то оказался выключенным из беседы. За ужином министр, оказавшийся его соседом по столу, не зная, о чем говорить, задал ему вопрос:

— Вы встречались в последнее время с господином Ёситикой Токугавой?

Маркиз задумался. Вроде бы он встречался с ним прежде, а может быть, это было несколько дней назад. Во всяком случае, маркиз Токугава ни разу не обратился к маркизу Мацугаэ с каким-нибудь важным предложением. Когда они сталкивались в вестибюле парламента или дворянском собрании, то и тогда обычно обменивались несколькими словами только по поводу сумо.