Немножко о Ленине

Публикуемый фельетон Тэффи появился незадолго до июльского выступления большевиков — первой неудачной попытки переворота. Тэффи добросовестно передала царившее в обществе отношение к большевикам. Их недооценивали почти все. А главное, их недооценил Керенский, не посмевший или не сумевший нейтрализовать Ленина. Ленин лег на дно в Разливе. Всего через три месяца этот Разлив крепко ударит России в голову. Из строк фельетона, как живая, встает тогдашняя городская улица, а на ней, как правильно поняла Тэффи, — «великая армия Ленина». Дав этой армии уничтожить общество, большевики возьмутся и за нее самое. Дальнейшее известно. Каши получилось столько, что дай Бог двадцать первому веку расхлебать.

Конечно, не ради этого исторического урока мы публикуем забытый фельетон. Он полон драгоценных и явно аутентичных черточек. Чего стоит один лоб Ленина. Но самое главное — божественные, упоительные анекдоты:

— Не надо аннексий! Опять бабу садить!

Или старушка, по-женски пожалевшая неведомую гидру реакции, что вот-вот поднимет голову — и дай ей Бог, сердешной. Уж намучившись, намучившись.

Потому что старушка помрет с голоду, гидра так и сгинет, Ленина засолят, а Керенский будет всю жизнь оправдываться. И только анекдот переживет их всех.

Елена Толстая 

Большевики растерялись. Они никак не ожидали того, что случилось. Не ожидали наступления.

Но это не беда, и отчаиваться им нечего. Ведь это вполне соответствует психологии большевизма: большевики никогда не ожидали того, что случалось. Они никогда не чувствовали и не предчувствовали поворотов истории и были лишены всякой политической интуиции до степени редкой и поразительной.

Почти ни одно крупное рабочее движение не было уловлено ими своевременно. Лучшее, что они могли делать, — это примазываться к делу post factum, что ими же самими было определено в 1905 году талантливым термином «хвостизм».

Им было очень досадно и совестно, когда они проморгали гапоновское движение. Но тогда весь их политический темперамент уходил на борьбу с меньшевиками. И радость их по поводу состоявшегося провала и ареста меньшевистской группы была чиста и искренна.

— Ничего, пусть посидят в тюрьме, книжки почитают, поучатся.

О Гапоне узнали только 9-го января, когда расстреливали рабочих у Зимнего дворца.

— Гапон? Кто такой Гапон? Почему рабочие пошли за ним? Энгельс сказал, что вооруженная борьба на улицах современного города невозможна.

Однако, решили послать кое-каких агитаторов.

— Хвостизм!

Послали двух мальчиков, а сами принялись за дело: ругать меньшевиков.

Настали красные дни первой русской революции. Перекинулось кровавое пламя по городам и селам, загудели набаты. Загрохотали ружья.

По принципам хвостизма, настала пора выписывать Ленина.

Волновалась молодежь. Ожидала тревожно.

— Сам Ленин! Сам приедет! Ах, дожить бы только! Ах, взглянуть бы только!

Приехал.

Поднял воротник, спрятал нос, пришел на собрание.

Вот он какой!

Рост средний, цвет серый, нос «обыкновенный». Только лоб нехороший: очень выпуклый, упрямый, тяжелый, не вдохновляющий, не ищущий, не творческий — «набитый» лоб.

Стали гадать, что скажет. Ну, и сказал.

Сказал:

— Энгельс говорит, что на улицах современного города невозможно вооруженное выступление.

Сказал. Сказал в то время, когда по всей России несся огненный смерч революции.

Ничего не чувствовал, ничего не предчувствовал. Знал только то, чем был набит, — историю социализма. Так и пошло.

Искренний и честный проповедник великой религии социализма. Но, — увы! — на этого апостола не сошел огненный язык дара Духа Святого, нет у него вдохновения, нет взлета, и нет огня.

Набит туго весь, как кожаный мяч для футбола, скрипит и трещит по швам, но взлететь может только от удара ногой.

Этим отсутствием чуткости можно объяснить благоденствие и мирное житие провокаторов рука об руку с честнейшими работниками-большевиками.

Этим можно объяснить и бестактность «запломбированного вагона».

Энгельс не мог предвидеть этой пломбы и не мог дать своей директивы.

Что касается провокаторов, то ведь, мало слышат их, потому что слова и дела их всегда соответствуют и даже превосходят самые яркие лозунги «обрабатываемой» ими партии, — надо чувствовать, как они говорят и делают. Для людей, лишенных этой чуткости, всегда будут происходить события, которых они никак не ожидали.

Разве не дискредитировано теперь слово «большевик» навсегда и бесповоротно?

Каждый карманник, вытянувший кошелек у зазевавшегося прохожего, говорит, что он ленинец!

— Чего ж тут? Ленин завладел чужим домом, карманник — чужим кошельком. Размеры захватов различные, — только в этом и разница. Ну да ведь большому кораблю большое и плавание.

Ленинцы, большевики, анархисты-коммунисты, громилы, зарегистрированные взломщики — что за сумбур! Что за сатанинский винегрет!

Какая огромная работа — снова поднять и очистить от всего этого мусора великую идею социализма!

Большевики хотели сделать смотр своим приверженцам en grand.

Порадовать свое сердце.

Мне приходилось часто слышать ленинцев на маленьких уличных митингах. Их антураж всегда был трогательно хорош.

Один раз, в знаменитую ночь после милюковской декларации, какой-то большевик на углу Садовой требовал отказа от аннексий и контрибуций. Стоящий рядом со мной молодой солдат особенно яро поддерживал оратора, — ревел, тряс кулаком и вращал глазами.

Я прислушалась к возгласам солдата.