Чтение онлайн

— Нет, папочка. Они сами недостаточно еще хорошо во всем этом разбираются. И для того, чтобы узнать все, что меня интересует, необходимо с ними некоторое время пожить.

— Боже мой, сынок, позволь мне помочь тебе. Ведь я жил среди рабочих, и я знаю, что там такое: грязь, нищета, болезни… Я надеялся, что мне удастся тебя от этого спасти, сделать жизнь для тебя более легкой.

— Я знаю, папочка, но это была ошибка… Вернее, на свете все складывается не так, как думаешь. Дело в том, что когда молодому человеку все дается в жизни слишком легко, то он становится чересчур мягким и безвольным. Ты столько для меня сделал, и я очень тебе благодарен, но на время мне хотелось бы попробовать совершенно другой образ жизни.

— Ты думаешь, что тебе не удалось бы найти какого-нибудь подходящего для себя дела в нефтяной промышленности?

— Я не мог бы вести этого дела, папочка. Ты это знаешь. Это дело ведешь ты. Но если бы ты мне его и передал, то Верн и Федерация нефтепромышленников никогда не позволили бы мне делать то, что мне хотелось бы. Нет, папочка, с нефтяной промышленностью в корне что-то неладно, и я никогда не смогу вести эту игру так, как ведут ее другие. Вот почему я хочу уйти и попробовать пожить так, как мне хочется.

— И ты думаешь устроиться совсем один?

— Нет, тут есть еще человек, желающий попробовать то же, что и я. Это Григорий Николаев. Мы пойдем вместе.

— Это русский? Неужели ты не мог найти себе в товарищи какого-нибудь американца?

— Дело в том, папочка, что ни один американец совершенно этим не интересуется.

Наступило долгое молчание.

— И ты все это говоришь совершенно серьезно?

— Да, папочка. И я это обязательно сделаю.

— Ты знаешь, сынок, крупные промышленности — большинство из них во всяком случае — требуют очень, очень напряженного, тяжелого труда. И они небезопасны. Скольких людей они уже искалечили!

— Я все это знаю.

— Это страшно тяжело для отца, который любит своего единственного сына и который возлагал на него столько надежд… Ты ведь знаешь, я действительно всю свою жизнь думал о тебе и для тебя главным образом и работал.

— Знаю, папочка, и я вынес тяжелую длинную борьбу, прежде чем прийти к этому решению. Но я положительно не могу поступить иначе.

Опять наступило молчание.

— А о Ви ты подумал?

— Да.

— Ты ей сказал?

— Нет еще. Я все откладывал так же вот, как и с тобой. Я знаю, что она, конечно, будет против и что мне придется с ней порвать.

— Человек должен очень серьезно и долго подумать, прежде чем порвать со своим счастьем, сынок.

— Я думал обо всем так серьезно, как только мог, но я не в состоянии посвятить всю свою жизнь служению ее карьере. Я чувствую, что задохнусь во всей этой роскоши. У меня свои собственные убеждения, и я должен им следовать. Я хочу помогать рабочим, но прежде я должен их хорошенько узнать.

— Мне думается, сынок, что ты говоришь сейчас как один из них. Я имею в виду "красных", конечно.

— Может быть, папочка. Но "красным" это во всяком случае не кажется.

Опять молчание. Запас слов м-ра Росса был очень невелик.

— Я еще никогда в жизни не слыхал ни о чем подобном, сынок!

— А между тем это одна из очень старых идей — ей по крайней мере две тысячи четыреста лет, — сказал Бэнни и рассказал отцу все, что знал о юном принце Сиддхарте там, в далекой Индии, известном на Западе под именем Будды. О том, как он роздал все свои деньги и имения и потом странствовал по свету с котомкой за плечами, как нищий, надеясь узнать ту правду, которая была совершенно неизвестна при дворе. — Дворец, который царь построил для своего сына, заключал в себе все богатства Индии, так как царь хотел видеть своего сына счастливым. Все мало-мальски тяжелое, все, что могло дать мыслям принца грустное направление, познакомить его с отрицательными сторонами жизни — с нищетой, несправедливостью, горем, — все это тщательно скрывалось от глаз Сиддхарта, и он не знал, что на свете существовало зло. Но подобно тому как посаженный на цепь слон стремится в свои дикие джунгли, молодой принц жаждал увидеть свет и решил уйти из дому. И он сказал об этом царю, своему отцу, и тот велел впрячь в украшенную драгоценными камнями повозку четырех лошадей и приказал, чтобы все дороги, по которым должны были везти принца, были убраны как на праздник…

Бэнни не кончил, увидав изумленное выражение на лице своего отца и, рассмеявшись, спросил:

— Так что же ты предпочитаешь, чтобы я сделался, папочка, буддистом или большевиком?

И, говоря правду, м-р Росс совершенно не знал, что ответить.

В двадцатом столетии наука открыла новый мир — мир подсознания, и много в высшей степени странных, на первый взгляд, казалось бы, совершенно необъяснимых явлений совершается в этом мире. Но теория Фрейда, идущая вразрез с теологией методистов, еще не проникла в Тихоокеанский университет, и потому Бэнни не увидел никакой связи между тем разговором, который он имел с отцом, и той крайне свирепой формой инфлуэнцы, которой старик заболел. Это было очень скоро после того как он, Бэнни, окончил университет и, получив ученую степень, собирался привести свой план в исполнение — собирался уйти из дому с Григорием Николаевым. И все те труды и волнения, которых он так искал, он нашел у себя дома. Несколько дней его отец был между жизнью и смертью, и Бэнни испытывал те мучительные угрызения совести, которые ему предсказывал Вернон Роскэ. Старик поборол болезнь, но был очень слаб и жалок, и врач предупредил семью, что инфлуэнца оставит, по всей вероятности, его сердце в очень плохом состоянии и что за ним будет нужен самый тщательный уход. Главное же, нужно было оберегать его от всяких волнений. И уехать, оставить отца в таком состоянии Бэнни, разумеется, уже не мог. Больной все время, как маленький, держал его за руку, и Бэнни должен был сидеть около него и читать ему вслух всю эту грустную и трогательную историю молодого принца Сиддхарта. Сказал ли м-р Росс что-нибудь о плане своего сына Ви, или, может быть, это был телепатический контакт двух подсознаний, — как бы то ни было, Ви часто приезжала к больному и проявляла столько доброты и участия, что "дикий слон" в душе Бэнни оказался связанным миллионом шелковых шнурков.

А когда больной настолько поправился, что мог сидеть на солнце на террасе, то его хитроумная голова не замедлила выработать один очень тонкий план.

— Сынок, — сказал он в один прекрасный день Бэнни, — я все это время думал о том, что ты мне сказал, и пришел к тому убеждению, что ты имеешь полное право желать поступать согласно твоим идеям. И я думаю, что мы, может быть, могли бы в конце концов прийти к одному компромиссу.

— К какому, папочка?

— А вот к какому. Что, если бы у тебя были свои собственные деньги, которые ты мог бы тратить по своему усмотрению? Разумеется, я не счел бы себя вправе помогать тебе делать что-нибудь противозаконное, но если то, чему ты хочешь учить, не будет заключать в себе никаких проповедей насилия, то, я думаю, это тебе можно будет устроить. Если у тебя будет примерно тысяча долларов в месяц, которые ты целиком можешь тратить на пропаганду? Это тебя не устроит?

Тысяча долларов в месяц! Превосходно! Бэнни совершенно не считался со стандартами своего собственного класса, по которым тысяча долларов в месяц недостаточна для того, чтобы иметь маленькую яхту, — он думал, сообразуясь со стандартами радикалов, для которых тысяча долларов в месяц означала трудовой колледж или еженедельную газету. Не было произнесено ни слова о том, чтобы Бэнни оставил свое намерение уйти из дома, но он понял, что это предложение было своего рода "взяткой", — отец хотел его купить. И он не смог устоять против соблазна и побежал к телефону сказать Рашель, что у него была для нее в виду очень интересная работа.

Он пригласил ее назавтра и дорогой все время строил планы. Рашель может остаться секретарем Лиги молодых социалистов; за ее работу в газете он будет платить ей такое же жалованье, какое она получала бы, если бы взяла то место, какое ей обещали. Молодые социалисты наймут большое помещение и будут издавать еженедельную газету, предназначающуюся для высших школ и колледжей Энджел-Сити. Бэнни был теперь уже свободен от обещания, данного доктору Кооперу, — не заниматься пропагандой в стенах Тихоокеанского университета. Теперь он был волен вести ее где и когда ему заблагорассудится, и, разумеется, за этим дело не станет. Студенты всех университетов смогут наконец кое-чему научиться и будут знать и о современных идеях, и о рабочем движении, и о социализме, — только о коммунизме не очень-то много, потому что м-р Росс счел бы это, конечно, пропагандой насилия, преследуемой законом.