Чтение онлайн

М-р Апплетон Лауренс ни разу еще в жизни не встречался ни с какой принцессой, но он много читал о них в исторических книгах и в поэзии, а потому считался в глазах Ви авторитетом и должен был критиковать ее походку, жесты, позы и то, как она реагировала на любовь молодого красивого американца инженера.

— Вообразите на минуту, что вы влюблены в меня, Аппи, — говорила Ви, и таким образом его чувства, все его ощущения увековечивались в искусстве, и он мог изливать перед ней всю свою душу и делать это в присутствии Бэнни, его отца и секретаря этого последнего. — У вас это выходит гораздо лучше, чем у Бэнни, — объявляла она. — Я думаю, что это оттого, что он ко мне слишком привык. Это почти так же плохо, как если бы мы были женаты.

Дни шли за днями, и постепенно Ви стала чувствовать себя совершенно "как дома" в своей новой роли. Она больше уже не задавала никаких вопросов, не останавливалась во время игры, не задумывалась над тем, что и как нужно сделать, но все это чувствовала и исполняла с изумительной правдивостью. Теперь она горела нетерпением поскорее начать настоящие репетиции и услышать Томми Паллея, властно произносящего: "Камеру!" Бэнни тоже был в достаточной мере нагружен ответами на всевозможные экзаменационные вопросы и ждал того дня, когда сможет все это выгрузить перед профессорами. М-р Росс ездил в Торонто и подписал последнюю бумагу для своей "Канадской корпорации". Он ежедневно получал телеграммы от Верна. Забастовщики, продержавшись около четырех месяцев, получили в конце концов заслуженный урок, и Федеральное нефтяное бюро написало им воззвание, советуя возвращаться к своим работам и обещая, что никто из принадлежащих к союзу не будет подвергаться за забастовку никаким притеснениям.

В один прекрасный день пароход привез телеграмму Бэнни от Аннабели: "За обедом будет молодой барашек. Приезжайте!" — что означало, что забастовка была ликвидирована. Все принялись за сборы к отъезду, и м-р Апплетон Лауренс отправился обратно в свой прекрасный Гарвард с глубокой раной в сердце и со связкой бессмертных сонетов в чемодане.

Бэнни сдал все экзамены и был теперь на последнем курсе Тихоокеанского университета. С самого первого дня его водворения в Энджел-Сити на его плечи обрушилась целая груда забот. Решительно у всех его друзей были какие-нибудь беды или напасти. Рашель и Яков Менциес по возвращении из обычной летней поездки в качестве сборщиков плодов по мексиканскому побережью нашли своих двух младших братьев в тюрьме. Полиция сделала набег на митинг коммунистов и арестовала всех ораторов, всех организаторов и всех тех, у кого в петличках были красные значки. Газеты объяснили этот набег намерением полиции выслать из города всех агентов московского правительства. Рассортировав арестованных, они на одних (на меньшинство) наложили штраф, большинство же заключили в тюрьму, в том числе и братьев Менциес, по подозрению в "криминальном синдикализме".

— Конечно, глупые мальчики сами себе все это устроили, — говорила Рашель. — Но все же это возмутительное насилие — арестовывать людей за их убеждения, и мучительно думать, что близкие вам по плоти и крови существа заперты в эти ужасные клетки!

Бэнни спросил о сумме, назначенной за поручительство, и узнал, что полагается по две тысячи долларов за каждого. Он сказал Рашели, что ему трудно будет убедить отца дать такую сумму. Сам же лично он был бессилен помочь. Рашель отвечала, что она все это прекрасно понимает и что никто не мог предполагать, чтобы его отец взял на поруки все радикальное движение. Но все эти ее слова не в силе были вернуть Бэнни его душевного спокойствия.

Потом он узнал, что колледж Гарри Сигера кончал свое существование. Бойкот погубил его, и Гарри старался продать то, что у него оставалось, и купить себе небольшой участок с ореховой рощей. "Бойкотировать орехи будет труднее, — говорил он, — там уж нельзя отличить "красных" от "белых"!"

У Дана Ирвинга с его трудовым колледжем дело тоже не ладилось. Оргия арестов перепугала всех старых лидеров рабочей партии. Занятия в колледже продолжались, но он был кругом в долгу, и стоявший во главе его уже ни копейки не получал жалованья в течение нескольких месяцев. Бэнни подписал чек на двести долларов и, простившись с Ирвингом, спрашивал себя дорогой, до какого предела он имел право тратить деньги отца на улучшение благосостояния его врагов?

От Дана Ирвинга он узнал, что Поль был выпущен из тюрьмы и жил вместе с Руфью в Энджел-Сити. С нефтяными рабочими поступили очень подло, рассказывал Дан. Нефтепромышленники обещали Нефтяному бюро, что рабочие, принадлежащие к рабочему союзу, не будут подвергаться никаким притеснениям и всем будет дана работа, а между тем они удержали у себя всех штрейкбрехеров и из бастовавших рабочих приняли только самое незначительное число — столько, сколько им было необходимо для пополнения состава штрейкбрехеров. В результате все активные члены союза остались без дела и тщетно искали себе заработка.

Узнав адрес Поля и Руфи, Бэнни немедленно к ним отправился. Он нашел их в маленьком домике, в той части города, которую заселяют мексиканцы и китайцы. Старая привратница указала ему на дверь, во втором этаже, но сколько он ни стучал, ему никто не открыл. Он приехал вторично и застал одну Руфь. Комната, в которой помещались брат с сестрой, была совсем крохотная, разделенная занавеской на две половины; в одной спала Руфь, в другой — Поль. У самых дверей стояла маленькая газовая печурка. Руфь была сконфужена, принимая Бэнни в такой жалкой обстановке, и поспешила сказать, что она устроилась так временно, пока Поль не найдет себе заработка. Что же касается ее, Руфи, то она сейчас работала в одном складе, а как только Поль найдет себе какое-нибудь дело, она поступит на курсы опытных сестер милосердии. Вид у Руфи был усталый и бледный, но бодрая улыбка не сходила с ее губ. Она всем была довольна и ничего не боялась, раз ее Поль был с нею.

Бэнни жаждал узнать все новости и засыпал Руфь вопросами. И прежде всего он хотел подробно узнать, за что Поль был арестован.

В первый раз дело было так. Явился в их домик в ранчо Раскома шериф с целой ватагой грубых, отвратительных личностей, которые перерыли все в комнате и взяли все бумаги и книги Поля, — они до сих пор еще у них. То же самое они проделали и в домах остальных шести человек, которые имели обыкновение приходить к Полю. Им надо было найти доказательство их "красноты". Но в чем заключалось это доказательство — осталось тайной шерифа или местного прокурора. У них было в Парадизе несколько шпионов; про одного малого определенно знали, что он шпион, а два другие исчезли, с тем, очевидно, чтобы появиться в качестве "свидетелей", когда будет разбираться дело. Все шесть приятелей Поля сидели еще в тюрьме, в этих ужасных "клетках", таких темных и грязных, где нельзя было ни читать, ни заниматься чем бы то ни было. Дело было назначено на февраль, и, по-видимому, все эти месяцы им придется просидеть в этом ужасном заключении. Поль же был на свободе благодаря десяти тысячам долларов, присланных Бэнни. Руфь не находила слов, чтобы выразить ему свою признательность.

Бэнни прервал поток ее благодарностей и просил рассказать о втором аресте. Тогда Руфь рассказала, как судья Делан напечатал постановление, запрещавшее какими бы то ни было способами содействовать продолжению забастовки, ну а Поль, разумеется, этого постановления не исполнил, и судья отправил его в тюрьму. Для Поля это трехмесячное заключение было крайне тяжело. Физически он чувствовал себя очень неважно, а нравственно был очень удручен и озлоблен. В Парадиз он решил больше уже не возвращаться. Там ведь было теперь все по-другому. Говоря это, Руфь грустно улыбнулась.

— Они срубили все те прелестные деревья, которые мы там посадили, Бэнни. Им надо было очистить место для "клеток"!

Бэнни вынул свою чековую книжку. Ему хотелось успокоить хоть немножко свою совесть, сделав что-нибудь приятное своим друзьям. Но Руфь сказала, что она знает наверное, что Поль не возьмет ни копейки. Они сейчас не нуждались, и, наверное, смогут наладить свою жизнь. Поль — отличный плотник и рано или поздно найдет, конечно, такого хозяина, который не посмотрит на то, что он сидел в тюрьме. Бэнни настаивал на своем, но так и не мог заставить Руфь взять от него деньги. Она сказала, что если он оставит чек, то Поль все равно пришлет его ему обратно.