Нефть
Шрифт:
— С вами все в порядке, сэр. Это называется профессиональной деформацией, ну, вроде как у хирурга, который просто не имеет права жалеть человека на операционном столе. Кончено, мы хотим добра и — в конечном итоге — стремимся построить на том пустом безлюдном месте нечто, соответствующее вечным ценностям. Но потом. А сначала, чтобы можно было построить, — нужно подготовить площадку. Это закон жанра, сэр.
— А он, этот великий Энтони Паттерсон, конечно, покрыт одеянием из белых перьев, и над головой у него сияет этот магический круг.
— Нимб, сэр.
— Значит, сияет.
— Нет. Но он нефтяник — его задача, чтобы нефть добывалась, перерабатывалась и поступала в производство, и этот процесс должен происходить постоянно. Потому — его устраивают только стремительные победоносные войны. А таковых теперь уже не случится. Я писал об этом меморандум, если помните.
— Помню. Но восточные войны — это удел республиканцев. Мы решили — и между прочим, не без твоих аналитических выкладок — что работаем в России. И, собственно, работаем. И почему — скажи на милость — должен провалиться наш план?
— Потому что это Россия.
— О, вот только не надо про загадочную русскую душу. Слышали. Знаем. Преодолели. Разгадали. Это все?
— Он называет ее — Россию — местом, где ломаются машины. Я бы сказал, не машины, а наши отлаженные системы политтехнологии — кадровые, выборные, медийные. Он говорит, что они другие.
— Пришельцы.
— Нет, но ментальность — согласитесь — нельзя сбрасывать со счетов.
— Любая ментальность имеет цену.
— Согласен. И тем не менее, давайте рассмотрим несколько примеров…
— Давай не будем. Потому что каждый останется при своем. Я, президент и Мадлен.
— Разумеется, Мадлен. Я вот что вспомнил. Когда еще только шли баталии за приведение Ельцина к власти в России, она попросила меня написать краткую историю политических заговоров в России в XX веке.
— Думаю, это нужно было не для Ельцина, а для ее диссертации.
— Ну, не важно. Пусть бы она читала мои записки на ночь, вместо снотворного. Мне все равно. Потому что мне было интересно.
— И что, ты написал в итоге?
— Нет.
— Нет?
— В классическом варианте — невозможно, в принципе.
— Почему?
— Я расписал, разумеется, но она тоже спросила.
— Потому что ты пишешь сплошную заумь.
— Пусть так. Она спросила. А я попросил разрешения сначала самому задать ей вопрос.
— И что же ты спросил?
— Я спросил. Вернее, я сказал — ну, оглянитесь вокруг себя, вы же знаете Россию, как никто в Белом доме, вы жили в этом обществе, можно сказать, что оно известно вам так же хорошо, как путь от спальни до кухни в собственной квартире.
В своих обыкновениях, традициях и привычках — оно неизменно и однородно, как монолит. От люмпенов до элит. Так ли это? Она кивнула.
— Вы всерьез полагаете, что в случае действительного заговора он не рассыплется на втором (ладно, пусть третьем!) этапе подготовки, потому что кто-то обязательно провалит свой «участок». В силу обычной лени. Она засмеялась:
— Они говорят «пофигизма». И поют: «В красной армии штыки, чай, найдутся, без тебя там, милый мой, обойдутся».
— Что — запела?
— Ну, замурлыкала себе под нос, причем по-русски. Потом перевела. Дескать, даже в армию, по их мнению, идти не обязательно, потому что сходит кто-то другой. Кто-то заменит.
Таких тонкостей, я, конечно, не знал, но продолжал:
— Потому что кто-то напьется, впадет в меланхолию, усомнится в том, что делает действительно правое дело, поразмыслив, возмутится, с какой это стати он должен подчиняться NN, которого — вроде бы — выбрали в главные заговорщики, хотя тот на самом-то деле дурак, испугается, проболтается, потому что напьется… далее по тексту, заложит сознательно, потому что усомнится в том, что делает действительно… далее по тексту.
Я мог продолжать еще долго. Но она согласилась. И даже похлопала меня по щеке и назвала умным мальчиком. И сказала: «Вот потому во главе всех заговоров у них всегда стояли иностранцы».
— А это так?
— Ну, или инородцы — носители иной ментальности. Но я тогда не стал портить ей впечатление о «хорошем мальчике». Я не добавил, что и эти проекты, как правило, существовали недолго.
— Ладно. Имей в виду, ни президент, ни Мадлен, ни я с тобой не согласились. Но — допустим! Просто допустим, раз уж я лишился президентской сигары, — наши схемы дали сбой. И республиканские войны непозволительно затянулись. Что — тогда? Что такое предлагаете вы с Энтони Паттерсоном?
— Я называю это «вариантом номер два».
— Не сердись, малыш, но мне, отчего-то интереснее, как называет это он.
— Вариантом психов. И мне это тоже нравится, куда больше. Я так и назвал сценарий: «Психи».
— Значит, сценарий уже готов?
— Разумеется, нет. Только название. Я же должен был получить твое согласие, а ты рвался курить сигару с президентом.
— Психи? Ты хоть представляешь, что начнется, если файл из твоего компьютера, обозначенный «Психи», просочится в прессу.
— Этого не может быть, сэр, потому что не может быть никогда…
Он еще не договорил фразы, но в голове уже пульсировало, похожее на красную лампу тревоги, может, точно такую, что пульсировала там, в Колорадо, в раскаленной пустыне, на глубине 82 фута под толщью земной поверхности. Никогда, никогда, никогда… Черт возьми, все-таки он был суеверен. И очень боялся этого: никогда. Которое, как известно, никогда не стоит утверждать наверняка. По крайней мере, произносить вслух.