Чтение онлайн

– Не надо меня лечить! – гаркнул Степаша. – Ты лучше себе башню поправь! Что, блин, не втыкаешься? Что вы тут шуршите? Мне бабки, бабки нужны, а не шуршание ваше!

– Почему все время деньги?!

– Нет, пожалуйста: ты давай кочумай, а мне вилы! Для начала пару раз отмаздают, а потом по келдышу не глядя! Ха-ха-ха! Ништяк!

Из-за того, что я их поганую лайбу коцнул, мне кеды в угол ставить. А ты будешь тут сидеть и считать копейки. Правильно!

Тебе-то что!

– Копейки?! Это для тебя – копейки! Какие кеды?! Что ты сам? Ты когда? Сам?! Тебя!!! Это все, что у меня! Что ты сам?! Где есть?! Почему? Ко-пей-ки?! Я тебя спрашиваю – ка-а-а-а-пе-е-е-е-ей-ки?!

– Ты на это запала? Ништяк, пусть я ласты склею!

– Пусть!

– Вот именно – пусть!

– Да, пусть!

Выкрикнув это (похоже, на пределе сил), Нина Михайловна пошатнулась.

Я чувствовал неприятное сердцебиение, вызванное тем, что, с одной стороны, мне хотелось вникнуть в суть произносимого, а с другой, еще не вникнув толком, я уже с большим трудом пересиливал острое желание схватить Степашу за ворот роскошной куртки, подтащить к балконной двери (это можно было бы упростить, дождавшись момента, когда Степаша именно возле нее и находится; в крайнем случае одним коленом поддых и здесь же, переступив, вторым – в нос, чтобы не брыкался) и рывком перевалить поганца за перильце. “Чтоб вас обоих разорвало!” – подумал я, но все же вскочил и поддержал Нину Михайловну под локоть.

– Степашенька! – простонала она, опираясь. – Степаша!

– Что Степаша? Двадцать пять лет Степаша! – отвечал сын. – Опять

Степаша! Ты что? Лажать меня сколько можно? Мы ж с тобой запрессовали – а ты опять динамишь! Не, ну я от тебя съезжаю! Ты что, ма? Ты годами этот флэтуху толкать собираешься? Так и скажи: мол, так и так, не будет тебе ни хруста, пусть тебя режут лучше, чем я хоть рубль отсвинарю!

– Боже!

Нина Михайловна схватилась за виски и села на стул.

Степаша неожиданно замер на месте и долгим взглядом посмотрел в лицо матери. Должно быть, увиденное его удовлетворило, и он зашагал дальше.

– Мне для тебя ничего не жалко, – сказала Нина Михайловна, глядя мокрыми глазами почему-то не на сына, а на меня. – Ты знаешь! Я терплю все твои выходки! Я позволяю сидеть на шее! Ты не работаешь! Не учишься! Ты…

– Вот! Ну давай, давай еще об этом! Давай! Опять сначала!

Сколько можно? Ну ты что, в самом деле такая дура?! Мантулить!

Где я могу мантулить?! Что, ящики таскать? Спасибо!

– Почему ящики?! Почему ты ушел с курсов?! Я платила репетиторам, тянула тебя! Зачем? Учись тогда! Почему не учишься?

Ты должен!..

– Ты меня долгами не грузи! Я ничего никому не должен! От винта!

Заладила – учиться, учиться! Ты не сечешь, что в отчизне?

Он метал тяжелые фразы, успевая на лету отрубить у каждой хвост резким ударом ладони.

– Когда облом в полный рост, букварить без мазы! Не волочешь?

Тебе объяснить? Это ж геморрой: пять лет дрочить – а куда потом впишешься? Или, может, мне в гужатник?.. Все, хватит митрофанить! Заколебала гонками своими. Мне воздухи нужны, а не советы! Грины, понимаешь? Повторяю: день-ги!

– Я не могу тебе все время давать, давать! Ты хочешь, чтобы я квартиру! За бесценок! А это все, что у меня есть! Все!

– Что же ты такая убитая? – язвительно спросил Степаша. – Не, ну правда, я не въеду. Ты вот все талдычишь: учись, учись! А на себя посмотри – ты ж ученая! Ты же череп была! А что толку?

Выучилась – и не в кассу. Сколько выгоняешь? Твоих дрожжей на берло не хватает. Почему? – снова спросил Степаша и сам же наставительно ответил: – Да потому, что ты голимый совок. Ты знаний своих не умеешь применить. У тебя психология чисто совковая! Тебе горбатить-то влом. А ведь за просто так-то денег не платят! Надо инициативу проявлять, чтобы башли отстегивали! – воскликнул он и посмотрел на меня, словно ища поддержки.
–

Верно? А ты что? Сидишь себе… Так и будешь сидеть за горчичник, пока не попрут. Въезжаешь? А на пенсию выйдешь, что тогда? Тебе сколько до пенсии-то осталось? Это кажется, что долго, а потом не успеешь оглянуться. И что? Что тебе за пенсию назначат? Три копейки? Курам на смех. Ты прикидывала, как жить-то тогда будем? Куда мы с этими тремя копейками, а?

Побираться пойдем? Ты прикинь к носу-то, прикинь!..

Он помолчал, потом сказал с мягкой укоризной:

– Не, ну правда: сама виновата, а сама теперь чешешь грудь табуреткой… Эх ты! Тоже мне: не могу давать! Вот как удобно-то! Классная позиция! Мое дело, значит, сторона… Не могу давать! А зачем ты тогда вообще нужна? Не задумывалась?

Зачем тогда родители-то? Нет, вот ты скажи прямо сейчас, при посторонних: не задумывалась?

Замолчав, Степаша жестом рассеянного горниста поднес к губам бутылку пива “Корона”, вытряс на розовый язык две светлые капли, а потом, недоуменно оглянувшись, с размаху катнул под диван.

Нина Михайловна всхлипнула и закрыла лицо руками.

Давно стемнело, и огни светофоров отражались в мокром асфальте.

С черного неба густо летела серебряная морось. Дворники мерно шаркали, сгоняя воду.

Жизнь сводила нас с достаточно устойчивой периодичностью – раз примерно этак лет в шесть-семь (Огурцов по этому поводу при последней встрече даже пошутил: “Ты, Серега, будто носом чуешь: как мне с женой разводиться – так ты непременно на горизонте!”),

– и с каждым витком мы становились немного ближе. Первый раз – во ВНИПНИ. Познакомились на овощной базе. Огурцов явился почему-то в джинсовом костюме, и было страшно подумать, во что превратится этот роскошный “врангель” к концу рабочего дня. “Не жалко?” – спросил я. “Что? – рассеянно отозвался Огурцов. – Это?

Да нет, не жалко. Ты лучше вот чего… Сеструха недавно сапоги итальянские взяла, а ей велики. Тебе не нужно? Недорого”. Пока я размышлял, появилась угрюмая нарядчица. “Стоите?” – неприязненно обратилась она к собравшимся. Собравшиеся в ответ так же неприязненно загудели. “Это вам не на машинке печатать, – злорадно повторяла она, распределяя нас по хранилищам. – Тут думать надо!” Когда ученые потянулись к свекольным буртам,

Огурцов поманил ее в сторонку и о чем-то кратко переговорил. “Ну что, не надумал? – спросил он затем, снова подходя ко мне.
–