Чтение онлайн

Он скупо рассказал Константину Прокопьевичу о гибели Сани Плуга, учителя физики Антона Антоновича, так и не успевшего сделать новые учебные приборы.

Глаза Костромина стали печальными. В своей тенниске с короткими рукавами он походил на худенького юнца, словно бы выстроганного из розовато-коричневого ствола вишни.

— Поэтому надо много успеть. И не думать, что у нас в запасе уйма времени. Бог мой, сколько я его истратил неразумно в молодости!

Они повернули к городу.

— Свифт высмеивал ученых Лапуты, — тихо сказал Константин Прокопьевич, — которые извлекали солнечные лучи из огурцов, а для того чтобы подобрать костюм, измеряли человека с помощью секстанта… А может быть, это не так и смешно? И не надо пренебрегать кажущейся случайностью, а проверять ее.

Навстречу Костромину, оторвавшись от бабушки, побежал карапуз лет трех, обняв его за колено, задрал светловолосую головку:

— Деда!

Константин Прокопьевич нежно погладил его.

— Тебя как зовут?

— Дима, — доверчиво ответил малец.

— А лет сколько?

— Пять будет, когда здесь трамвай пойдет.

— Гм… гм, откуда такая точность? — Костромин посмотрел на Максима. — Имею неизменный успех у маленьких детей и пожилых женщин. — Подтрунивая над собой, усмехнулся. — А средний возраст провисает…

Максим слышал однажды, как Генка Рукасов говорил Подгорному:

— Профессор Костромин втюрился в молодую библиотекаршу, но получил отставку. Вероятно, убоялась, что он закладывает…

Сволочной тип! Константин Прокопьевич мог иногда выпить сухого вина, но был в этом весьма умерен.

Васильцов проникался все большей неприязнью к Рукасову. Это был человек легковесный, хотя сам себя он называл легким, имея в виду склонность к необязывающему компанейству. К людям Генка относился неуважительно: для него не существовало никаких очередей; пожилых продавщицу, парикмахершу он мимолетно называл девушкой там, где это было ему полезно; легко поддакивал Борщеву, но не прочь был друзьям намекнуть на его ограниченность, словно бы ради забавы выставить какую-то смешную сторону «шефа». При этом глаза Рукасова с белыми, редкими ресницами были младенчески наивны.

— Вы представляете, — сказал Костромин, когда они продолжили путь, — Дмитрию Дмитриевичу под семьдесят, а он увлекся… биологией. Математическими методами исследует крылышки насекомых, парашютики растений. Считает, что у математической биологии большое будущее и она из хижины скоро переберется во дворец. А вы, — вдруг сердито закончил Костромин, — все не находите времени серьезно заняться английским языком.

— Хэв фаунд ит (Уже нашел), — сказал Васильцов.

— То-то же, — смягчаясь, проворчал профессор, — талант организованный несравненно сильнее таланта стихийного. — Я вас непременно познакомлю с Дмитрием Дмитриевичем. Вот организованнейший талант.

— Боюсь показаться ему олухом, — Максим вспомнил, как в довоенные годы, на исходе второго курса, единственный раз в в институте провалился на зачете именно у Дмитрия Дмитриевича.

…А виновницей была рабфаковка Таня Утконосова, девчонка с кудряшками каштановых волос, с ярким румянцем на фарфоровом личике.

Словно какой-то голубой туман — цвета глаз и шапочки Тани — окружил тогда Максима. Ее поцелуи он все время чувствовал на своих губах. Он стал невнимателен на лекциях, сердце его падало при виде любой голубой шапочки. Таня, в свои восемнадцать лет уже с изрядным жизненным опытом, была польщена тем, что вызвала такое чувство, но не отказывала себе и во встречах с другими.

Максим же стал ручным, податливым. Он готов был исполнить любую прихоть Тани. Она сказала: «Я хочу, чтобы ты научился танцевать» — и Максим научился. Сказала: «Мне нравится, когда от мужчины пахнет табаком» — и он стал курить.

Ему все время хотелось сделать Тане что-то приятное. Если он прочитывал интересную книгу, то приносил ее Тане. Подрабатывая на разгрузке железнодорожных вагонов, покупал цветы, духи. Жеманясь и словно бы нехотя, Таня принимала подарки.

Как-то они отправились в театр музыкальной комедии. Шла оперетта «Продавец птиц». Они сидели, тесно прижавшись на галерке. Максим держал Танину руку в своей, был счастлив, как только может быть счастлив человек, и ничего иного не хотел!. Приблизив губы к маленькому розовому ушку Тани, прошептал:

— Никто никогда не будет так относиться к тебе, как я.

Она усмехнулась:

— А может быть, уже относились…

Максима покоробила, оскорбила и эта усмешка, и то, что Таня сказала. Но он повторил:

— Нет, так никто не будет…

Однажды на лекции сосед Максима, циник и вертопрах Валька Грилов, написал в тетради влюбленного, рядом с интегралом Коши: «Хочешь, я докажу, что ты — слепой дурак, а Танька тебе наставляет рога?» Максим, зло продырявливая карандашом бумагу, зачеркнул эту фразу и написал: «Ты пошляк».

Но Валька не отставал, а через несколько дней заставил Максима пойти с ним вечером в общежитие девушек.

Снизу, со двора, похожего на колодец, Максим увидел, что на своем балконе Таня целуется с каким-то типом. Максим ринулся по лестнице вверх, выскочил на балкон и в парне узнал красавчика Кирюшку — выпускника с литфака, печатающего стихи в комсомольской газете. Ни слова не сказав, Максим повернулся и побежал по лестнице вниз, хотя Таня кричала ему вслед, чтобы он не уходил, что она все объяснит.