Небо остается...
Шрифт:
Они вышли на порог. По дороге все шли и шли на восток освобожденные, на запад — войска. Анатолий порывисто обнял Олю. Она закрыла глаза и, когда Анатолий ее отпустил, мгновенно почувствовала надвигающееся одиночество.
Жиленко отвязал коня, легко вскочил в седло. Перегнувшись, еще раз поцеловал Олю и поехал крупной рысью.
Вот так, влитым, сидел он и тогда, в неимоверно далекой жизни, когда полк только формировался, а девчонка стояла на пороге санчасти.
Оля долго глядела ему вслед. Молила: «Оглянись, если оглянешься, мне еще будет хорошо». Но он не оглянулся.
Оля продолжала стоять на крыльце. Тяжело нависло, давило чужое небо. Нет, не поедет она к его матери, не захочет ее обманывать, а правду открыть не сможет… Не будет портить жизнь Анатолию…
Жиленко ехал рысью. В ноздреватом снеге, порывах ветра с моря, проворных тучках на небе чувствовалось приближение весны.
Проклятые фашисты, думал он, сколько бед они принесли людям. Но ничего, наступают их последние сроки…
Оля была предельно честна. Беспощадна к себе. Она ведь могла бы сказать, что ребенок не ее. Нет, не могла! Потому что очень правдива. Но сумеет ли он возвратить Олю к жизни? Хватит ли у него для этого тепла и терпения? Хватит, он уверен, что хватит.
Навстречу мчался на коне встревоженный ординарец;
— Товарищ гвардии капитан, вас вызывает командир полка!
Глава шестая
«2 января 1945 года.
Жду счастья. Где же оно? Неужели схоронила после свидания с Максимом Ивановичем в госпитале?
Новогоднюю ночь провела во Дворце пионеров на студенческом балу. Инка бешено танцевала, Даже каблук отлетел. Я дурачилась: надела мужскую шляпу, сдвинула на кончик носа чьи-то очки-колеса, ходила, семеня, как Чарли Чаплин. Инка никогда не хочет выглядеть смешной. А мне начхать!
Что-то лепетал рядом Вася Петухов. Краснел, потел и продолжал лепетать: „Да я тебя, да ты меня…“ Я только отмахивалась. Бог мой, это и все, что дарует мне судьба?
Наверно, так и умру вековухой. Нет, не может быть, где-то ходит мой суженый… Если бы я могла влюбиться до потери сознания! Не смогу! Весь душевный запас истратила на Максима Ивановича. Петухов — милый ребенок, краснеющий по случаю и без случая. Чистый, неиспорченный. Но мне совсем не нужен. Давно бы резко оттолкнула. Но смотрит преданными глазами — язык не поворачивается».
«22 апреля.
Постарела еще на один год. Да когда же я влюблюсь, черт подери! Когда влюблюсь без ума?
А весна поет голосами птиц, солнышко томит…
Счастливейший день! Наши войска с двух сторон ворвались в Берлин. Это мне именинный подарок! Мама испекла пирог. Мне, папе и Победе. Пришла белая как лунь тетя Настя вместе с дочкой, возвратившейся с фашистской каторги. У Дуси отечные ноги, отечное, землистого цвета лицо. Выглядит лет на 10 старше своего возраста. Глаза печальные, как у больной мыши. Молчаливая.
Инка притащила красную тушь, кусочек ватмана и справочник по математике!»
Глава седьмая
Сначала выписали из госпиталя Вадика, и сестра Тина оплакала ямочки на лейтенантских щеках, затем Палладия Мясоедова — его отправили в резерв. Перед уходом, уже обмундированный, затянутый блестящим светло-шоколадным ремнем, Палладий, пожимая на прощание руку Максиму, сказал:
— О матери я тогда скверно…
— Успешной вам службы, товарищ капитан, — пожелал ему Васильцов.
К Роману Денисовичу продолжали приходить жена с дочерью, и Дора все старалась выйти из палаты вместе с Максимом, и рассказала ему все, что могла, о себе, и выспрашивала его. Перед тем как забрать домой отца, она дала Васильцову свой адрес, улыбнувшись при этом со значением:
— Рады будем видеть вас у себя.
Но Максим подумал, что, конечно же, к ним не пойдет, зачем он нужен такой красотке? Да и ее мать была к нему явно не расположена.
Васильцов промаялся в госпитале до оттепели, когда очистился ото льда Дон, а на ветках деревьев забелели выпушки почек. Еще дважды приходил к нему профессор Костромин, и они договорились, что Васильцов поступит в аспирантуру.
Готовя Максиму документы к выписке, Шехерезада, поглядев на него проницательно, сказала предостерегающе и вроде бы даже с ревностью:
— Ох, старший лейтенант, не попадите в силки. Мы такие мастерицы плести их и расставлять.
Неужто она имела в виду Дору?
Нянечка Гашета, когда Максим, еще задолго до выхода из госпиталя, спросил, не знает ли она, кто мог бы ему сдать комнату, пообещала узнать, а за день до выписки принесла добрую весть:
— Через двор от меня соседи хлигель сдают. Отменные, скажу тебе, старики. Из станицы перебрались еще до войны.
— А где вы живете?
— За Сельмашем…
Далековато, но на первый случай… Так, вместе с Гашетой, и пришел Максим к владельцам «хлигеля».
В глубине узкого небольшого двора стоял белый саманный домик с синими ставнями, а к нему притулился флигель, а точнее, летняя кухня. Когда Максим и Гашета, звякнув кольцом зеленой калитки, вошли во двор с дорожкой, выложенной кирпичом, их лениво, хрипло облаял из конуры старый пес.
На деревянном пороге домика появился усатый дед, в ватных штанах, заправленных в валенки, подшитые красной резиной, в распахнутой телогрейке поверх армейской гимнастерки.
— Цыц, Помпей! — приказал дед псу, и тот умолк.
В теплой чистой комнате их встретила дородная старая женщина. Голова у неё была повязана ситцевым, в горошек, платком.
— Встречайте фатиранта, — сказала Гашета, — ни жаны, ни дитев, ни имущества — одни раны.
Они сладились в цене — удивительно малой, — и дед повел Максима в его новое владение. Здесь тоже было тепло, стояли простой скобленый стол, деревянная кровать, две табуретки. На окне с занавесками — цветы в горшочках («Как у Фени», — подумал Васильцов). Ему все и сразу во «хлигеле» понравилось.