Навь
Шрифт:
Но ведь что-то есть в сумерках, если они под запретом?!
Карна, не надо, не думай. Не надо, Карна.
***
Славка все старался выпутаться из длинных рукавов Димкиной пижамы, а тот не давал, заворачивал сверху, подтыкал одеяло, так что Славка оказался как бы в гнезде и наконец смог согреться. А за окном была ночная гроза, и то и дело вспыхивали, точно клинки, короткие молнии. Славка пил, обжигаясь, чай, поданный братом, а тот ворчал:
– Лихо мое! И в каком болоте ты извозился?
Славка кивал, а когда Дмитрий на минуту вышел, быстро слез с кровати и заглянул за дверь, где спрятал лук.
– Карну ранили, - бормотал он, засыпая.
– Ну что ты городишь...
– Она на то... капище... ходила-ходила. И они ночью, перед дорогой, ей являлись.
– Какое кладбище? Кто являлся?
– Навь, - хрипло выдохнул Славка.
Дмитрий пощупал ладонью его лоб - лоб был горячий.
Славка очнулся, когда кукушка в часах лениво пробормотала одинадцать. В комнате горела прикрытая рубашкой настольная лампа, Дмитрий похрапывал за стеной. Гроза давно окончилась, и только в отдалении ворчал запоздалый гром. Славка знал, что засыпать больше нельзя. Он встал и распахнул окно.
... в холодном осеннем лесу. Ветер остервенело рвал с кленов и осин последние листья, раздувал пламя костра. В костре свистели мокрые сучья, листья разбегались по земле с шорохом вспугнутых зверей. Над лесом, почти задевая за ветки, неслись облака.
Славка тряхнул головой, возвращаясь в знакомую комнату. Веки слипались, першило в горле. Сухая ладонь легла на его лоб, в губы ткнулся холодный край чашки. Славка проглотил (Горькое!..) и открыл глаза. Карна наклонялась над ним. Славке сделалось хорошо, даже горло болеть перестало.
– Тебя не ранили?
– Не ранили, пей, - она снова поднесла чашку к Славкиным губам.
– Горько, - проворчал он.
– Пей.
Сколько он ни вертелся, чашка все время оказывалась перед губами. Пришлось выпить. А Карна взглянула на портрет над постелью:
– Это ты рисовал? Красиво.
Славка, покраснев, ткнулся головой в подушку.
В комнате Дмитрия что-то стукнуло, Карна резко обернулась, и тогда Славка, холодея, увидел аккуратный шов на ее рубашке - там, куда в его сне ударила стрела.
Глава 8.
На стуле возле Славкиной кровати стоял стакан с водой и лежала полураскрытая яркая коробка. Дмитрий выругался:
– Уже до импортного снотворного добрался, изверг!
Потом перевел взгляд на кровать и окаменел. На кровати спал человек. Что это не Славка, брат понял сразу, хотя тот с головой был укрыт тяжелым плащом. Человек спал неспокойно, метался. Край плаща сполз на пол, Дмитрий наклонился, машинально поправляя, и тут же увидел торчащую из-под подушки рукоять меча. У Дмитрия отнялся язык. "Ну все! Душу вытрясу!" - взвыл он в сердце своем и кинулся искать "лихо." Лихо жевало на кухне холодные макароны.
– Владислав!
– начал Дмитрий не предвещающим хорошего голосом.
– Димка? Я думал, ты только ночью вернешься.
– Как видишь, я вернулся сейчас, - Дмитрий зловеще усмехнулся.
– И я все знаю.
– Ничего ты не знаешь.
– Это почему?
– А потому что Аннушка уже не только купила, но и разлила масло.
– Что?
– опешил Дмитрий.
– Ничего. Классику читать надо.
– Ты, Славка, не шути и мне зубы не заговаривай. Кто у тебя в кровати?
– Карна.
Дмитрию на секунду показалось, что он сейчас брата ударит. Он на всякий случай спрятал руки за спину. И спросил очень спокойно:
– И как это понимать?
– Понимаешь, - опустив взгляд, Славка стал возить мыском по щели в половице.
– Она простудилась. Нельзя же осенью в лесу... А я могу и на полу.
– А моим мнением ты поинтересоваться не хочешь?
Славка промолчал.
– Та-ак...
– протянул после паузы Дмитрий.
– И надолго это... гостеприимство?
– Не знаю, - честно сказал Славка.
Дмитрий нервно сдвинул табурет, из конца в конец прошелся по кухне:
– Влади-слав. Я честно обещаю, что тебе ничего не будет, только объясни: как ты устроил этот спектакль?
Славка подавился слюной.
– Это не спектакль.
– Владислав, мы же взрослые люди. А тут сначала хулиганы с копьями, а теперь божество с простудой. Хватит!
– Это не спектакль, - четко выговорил Славка. Он встал, вытянувшись во весь рост, с твердой точкой во взгляде, мучительно напомнив Дмитрию отца.
– Слава, этого не бывает. Сейчас конец двадцатого века. Ты это выдумал.
– Неправда.
Эхо раскатилось дробью подков, зазвенело в кухне шибами. Дмитрию стало вдруг понятно, что брат вырос, что не прижмешь к себе ощетиненного дошколеныша, согревая в руках. Брат вырос и уходил куда-то, куда ему, Дмитрию, не было дороги. Где сосны мучительно взметнулись в небо и куда идет по ноябрю женщина в паутине дождя.
– Карна, - произнес Дмитрий неловкими губами, и Славка обернулся за ним.
В саду, тяжелые, как ртуть, осыпались яблоки, падали в размокшую землю, золотыми елочными шарами светились на голых ветках, с черноты которых, как вспугнутые зверьки, с шорохом разбегались листья. Над домом, над садом плыло в тучном небе вечное яблоко полной луны; серой патиной на жесть холодающих крыш ложилось время. Оно сбегалось в"здесь" и "сейчас" холодной дребеденью капель, дребезжаньем водостоков, мокрым яблоневым листом, налипшим на оконное стекло. Одинадцать веков сумасшедшего времени, застывшего в глазах женщины яблоками и лунами. Раздробленного грохотом копыт в ледяные осколки. Не умеющего лгать.