Наследство
Шрифт:
– Но, согласитесь, несправедливо так!
– А это с какой стороны смотреть, Дунаев. Для тебя, может быть, и несправедливо, а вот соседу твоему Бирюкову в самый раз подходит.
Вот так поговорили они с Сергиенко. Знал Дунаев – правда на его стороне, но до неба высоко, до Бога далеко. И на другой год он заранее в управление приехал, в декабре, когда ещё только намётки планов составлялись, девчатам-экономистам две коробки конфет купил на всякий случай, и цифры другие появились, они как будто нежнее стали. Вот она, логика!
Подумал так Дунаев, и противно стало на душе, закололо в груди от боли.
День разгорелся по-весеннему, и даже ветерок угомонился, стал ласковее. Вот что значит весна! Утром ещё зима вовсю свои порядки диктовала, а сейчас играет солнце. Нетронутый снег на полях пористым стал, посинел, шуршит, оседая, как песок. Около деревьев чёрные круги образовались – первый признак, что скоро искромсает солнце снеговое одеяло и нагрянет весенняя круговерть, заискрится ручейками.
Автобусная станция в Осиновом Кусту в самом центре села, там, где районные организации расположились, а колхозная контора как раз на окраине, особняком стоит в конце слободы. Туда и направился Бобров по узким сельским улочкам, мимо густо, как бусинки, насаженных домиков.
Такая уж особенность есть в его родном селе – дома прижались друг к другу, как воробьи на проталинке, и только его дом стоит там, где чуть попросторнее. На усадьбе сохранился старый сад, шершавые яблони лениво разводят рогатые засохшие ветки. Поравнялся с родным домом Бобров и почувствовал тонкий запах вишен, как в детстве. Вот так и было всегда: когда начинало пригревать солнце, этот неповторимый запах волновал душу.
Похож на мертвеца дом с забитыми окнами. Потрескались брёвна, обуглились, шиферная крыша почернела, сморщилась от старости, стены осели. Наверное, и домам не хватает человеческой заботы и теплоты.
Евгений Иванович постоял у крыльца, потом направился в сад. Сугробы набило на зиму высокие, волнистые, и снег, тронутый теплом, под тяжестью начал проваливаться. Скоро ботинки промокли, от холодной влаги пальцы сводить начало, но Евгений Иванович до первой яблони всё-таки добрался, о шершавый ствол опёрся, точно обнял. Самая любимая эта яблоня была, анисовая. Здесь душным августом любила отдыхать Софья Ивановна на дышащей спелым хлебом соломе. Солому ту всегда Женя привозил с поля прямо от комбайнов в мешках, и мать набивала ей матрацы.
Господи, как давно это было! Уже много лет нет матери в живых, а в глазах стоит эта золотистая, духовитая, прокалённая летним зноем солома, и в саду угадывается запах спелых анисовых яблок, неповторимый по аромату, как чай на душистых травах.
Евгений Иванович почувствовал, как тугой комок сдавил горло от воспоминаний, с силой оттолкнулся от яблони, глубоко проваливаясь в снег, побрёл к дороге. Испугался ли опять этих воспоминаний? Ведь он и в Осиновый Куст после института только поэтому не поехал. Думал, что с тоской по своим родным не справится. Может быть, и к лучшему, что жил он эти годы вдалеке от дома, дал ранам зарубцеваться.
Его мать, Софья Ивановна, прожила в Осиновом Кусту всю жизнь, учительствовала в средней школе, и, когда умерла, на похороны всё село пришло. Так, наверное, всегда бывает, когда умирает хороший человек, а Софью Ивановну любили не только ребятишки, но и взрослые, которые, впрочем, раньше тоже учились у неё.
Евгений Иванович на дорогу выбрался, вытряхнул набившийся снег из ботинок, легко подхватил чемодан, к конторе зашагал не оглядываясь. Не хотелось ему больше надрывать душу воспоминаниями. Шёл быстро, и эта резвая ходьба разогнала грусть.
Дунаева он застал в кабинете. Обрадовался старый товарищ, быстро поднялся из кресла, пошёл навстречу, на ходу костюм застёгивая, прижал к своей могучей фигуре.
– Ну, молодец, молодец, Евгений, – приговаривал он, хлопая по спине широченной ладонью, – как есть молодец. Сдержал слово! А я, откровенно говоря, даже не верил…
Егор Васильевич ещё раз похлопал по плечу Боброва, усадил на стул и сам подсел рядом.
– Почему? – спросил Бобров.
– Да знаешь, как бывает? Живём мы не по своей воле – может райком вмешаться, с учёта не снять, может жена взгордыбачиться… Они, бабы, иногда, как лошадь норовистая, упрутся, с места не столкнёшь…
– Ну, мне в этом отношении проще, – заулыбался Бобров.
– Да? – удивился Егор Васильевич.
– Точно. Нет у меня жены…
Дунаев схватил Евгения Ивановича за плечи, повернул к себе, уставился немигающим взглядом.
– А где же?
– Ушла, – Бобров смотрел на Егора, казалось, спокойно, – ушла. Забрала сына, вещи и ушла.
– Ну, брат, дела, – удивился Дунаев. – А ведь ты мне прошлый раз не сказал об этом. Может быть, позже произошло?
– Да нет, как раз год назад…
– И ты не женился за это время?
– Невесту пока не подобрал, – засмеялся Бобров. – Знаешь, кто на молоке обожжётся, тот и на холодную воду дует.
– Это так, это так, – Егор Васильевич закивал энергично головой, рассмеялся. – Ничего, мы тебе в Осиновом Кусту невесту подберём, из местных, землячку.
– Ну, это не к спеху.
– А чего? – Егор Васильевич начал опять похохатывать. – От этого отказываться не надо, не будешь же весь век бобылём жить.
Он поднялся, потянулся с шумом, предложил:
– Ты, наверное, голоден с дороги? Давай-ка в столовую пойдём. Я ведь тоже ещё сегодня не обедал. День какой-то занудный получился – одни неприятности. В селе работать – вроде повинность отбывать, даже поесть некогда. После о деле поговорим.
В колхозной столовой Егор Васильевич через кухню провёл Боброва в укромную комнатушку. Комнатушка хоть и небольшая, но отделана под дерево, на столе сверкает посуда белизной, в шкафу поблёскивает хрусталь. Егор Васильевич распахнул холодильник, на стол поставил две бутылки минеральной воды, потом извлёк бутылку водки, надавил прилаженную к подоконнику кнопку. Официантка, высокая, в белых туфлях, появилась бесшумно, посмотрела на Егора Васильевича каким-то преданным взглядом: