Наследники Эйнштейна
Шрифт:
Но лицо это жило. Джеймс видел, как из двух глубоких впадин куда-то мимо него, в пространство, смотрели глаза, которые время от времени открывались и закрывались, - профессор Руссмоллер, если это был он, жил!
Джеймс предпочел бы сбежать отсюда, но приказал себе остаться.
– Вы меня слышите?
– спросил он.
– Можете меня понять? Никакой реакции. Джеймс повторил свои вопросы погромче - тщетно. И вдруг его охватила безудержная, необъяснимая ярость. Он схватил эту спеленутую куклу и затряс ее, крича:
– Да проснитесь вы! Выслушайте же меня! Вы должны меня выслушать!
Неожиданно в этом древнем лице произошла какая-то перемена, хотя Джеймс не смог бы объяснить, в чем она выразилась. Возможно, то было едва заметное движение, чуть напрягшаяся кожа, например, - искра жизни, тлевшая еще в этом теле, проснулась. Бескровные губы округлились и едва слышно прошептали:
– Зачем вы меня так мучаете, дайте мне умереть!
– Профессор Руссмоллер!
– воскликнул Джеймс, приникнув почти вплотную к изможденному лицу.
– Ведь вы профессор Руссмоллер, правда?
– Да, это я, - прошелестел ответ.
– Я должен спросить вас кое о чем. В некоторых заводских подземных установках произошла самоперестройка - и производительность их возросла. Вы имеете к этому отношение? Вы или ваши люди?
В чертах морщинистого лица Руссмоллера отразилось что-то вроде отвращения. И вместе с тем оно удивительным образом очеловечилось, оставаясь в то же время страшной гуттаперчевой маской.
– Это люди...
– На несколько секунд наступила тишина, а потом прозвучало нечто вроде вороньего карканья - Руссмоллер смеялся.
– Мои последователи! Болваны они, ничего не смыслящие болваны. И ничего-то они не умеют, ничего, ничего.
– Но ведь они занимаются наукой!
– прошептал Джеймс.
– Наукой? Наука мертва. И ей никогда не воскреснуть. Она умерла навсегда.
– Но им известны символы, формулы!
– Пустые знаки, пустые формулы. Но не их содержание... Эти люди делают вид, что погружаются в размышления. Но не мыслят. Мыслить трудно. Люди отучились мыслить.
– Но кто же, - воскликнул в отчаянии Джеймс, - кто усовершенствовал заводские установки? Ведь там что-то происходит, вы понимаете? Происходит!
Его слова отскакивали от угасающего сознания ученого, как от обитой резиной стены.
– Никто не в силах ничего изменить. Никто ничего не понимает. Никто не в состоянии мыслить.
– Руссмоллер умолк. Потом снова едва слышно произнес: - Я бесконечно устал. Дайте мне заснуть. А лучше дайте мне умереть!
Лицо его замерло. Губы впали. Из уголка рта потянулась тоненькая струйка слюны. Джеймс повернулся и побежал прочь.
Естественные науки и техника разрушают мораль. Их выводы противоречат здравому человеческому рассудку. Они ведут к нигилизму, к отречению от ценностей общественной значимости, к распаду человеческого духа. Их адепты считают природу средством для достижения цели, море - отвалом для отходов производства, Луну - свалкой мусора, космическое пространство экспериментальным полем. Они рассматривают клетку как химическое производство, растение - как гомеостат9, животное - как приспосабливающуюся систему, как связку рефлексов и запрограммированных действий. Они считают человека автоматом, мозг - счетной машиной, сознание - банком данных, эмоции сигналами, поведение - результатом дрессировки. Для них жизнь - процесс циркуляции, а мир - физическая система.
Они считают историю стохастическим10 процессом, движение планет формулой, Солнце - реактором-размножителем, природу - замкнутым циклом, искусство - процессом обучения. В любви они видят взаимодействие гормонов, в смехе - агрессию, в познании - реакцию удивления. Молекула для них вероятностные поля, атом - геометрическая схема. Все материальное они подразделяют на кванты, все духовное - на биты информации. Их пространство искривленная пустота, их мир - процесс энтропии. А в конце - тепловая смерть.
Естественные науки не принимают во внимание представлений о человеческих ценностях и идеалах. Они выносят свои приговоры, не задумываясь о потребностях общества. Они выдают свои теории за истины, даже если у этих истин репрессивные тенденции. Они неспособны приспособиться к исторической необходимости. Они отвергают непосредственное познание и ссылаются на лишенные оригинальности наблюдения, эксперименты, статистические данные. Они слепы, ограниченны и стерильны.
Увлечение псевдопроблемами естественных наук ведет к обеднению психики, к использованию достижений естественных наук в технике для создания угрозы людям и обществу. Усвоение, усовершенствование и распространение естественно-научных и технических идей запрещено и наказуемо.
Джеймс Форсайт не выполнил свою задачу и в результате утратил свою индивидуальность. Однако в том положении, в которое он попал, это не казалось ему столь уж страшным; более того, он даже усмотрел в нем выход для себя, ибо теперь его мучила сама проблема, а вовсе не последствия собственной неудачи. Что все-таки происходило на автоматических заводах, в кибернетических садах, в электронных устройствах, собирающих данные извне и изнутри, сравнивающих и снова превращающих эти данные в импульсы управления? Где люди, которые могли бы воспользоваться такими данными? Или Руссмоллер прав и такие люди перевелись?
Что бы Джеймс ни предпринимал до сих пор, было необычным и даже до какой-то степени опасным, но ведь в конце концов он работал по поручению полиции, которая защитит его и прикроет, если с ним что-нибудь случится. Он обладал даже привилегией, единственной в своем роде в этом государстве непрерывности, - ему разрешено срывать пломбы и разбирать механизмы, не опасаясь наказания. Однако теперь ему предстояло сделать то, за что пощады он не получит, - совершить нечто чудовищное. Но если он хочет разгадать загадку, другого выхода нет. А там будь что будет.
Существовали считанные пункты контакта подземных плоскостей, где находились автоматизированные предприятия, с верхними, надземными, где обитали люди. Правда, каждый магазин-хранилище имел подъемную решетку, на которой снизу подавались заказанные по специальной шкале товары и продукты - причем без промедления, безошибочно и безвозмездно. Со времени введения этой системы люди не испытывали недостатка ни в чем, равно как не существовало и причин эту систему изменить. Любое изменение сопряжено с авариями, заторами, неисправностями, а значит, чревато недовольством, волнениями, беспорядками. Все следовало оставить как есть, "заморозить", и каждый разумный человек должен был с этим согласиться. Поскольку вся система автоматизированного производства и ремонт производила автономно, людям незачем было ее касаться. "Галли"11, как называли входы в подземные регионы, потеряли свой смысл и назначение. Их замуровали, и вскоре все уже забыли, где они - теперь покрытые толстым слоем цемента - находятся: под высотными зданиями, площадками для игр, под мостовыми или под зеленью лужаек в парках.