Чтение онлайн

– От бульона я бы тоже не отказался, – молвил Прохоров, глотнул из фляги и замолк.

Когда приземлились у блокгауза, он оперся на руку Каргина, слез на землю и зашептал:

– Слушай, Алексей… Девчонка где? Та, что под моим окном блевала… Ксюшкой, кажется, зовут… Где она?

– Нанял я ее, сиделкой к тебе нанял. Будешь лежать, ногу лечить, скучать, вдруг пива захочется или бульона – принесет. Не возражаешь?

– Нет. – Костя нахмурился и с задумчивым видом произнес: – Это ты правильно сообразил, толково. Долго лежать буду, здесь и в Москве, переломы быстро не срастаются. Кто за мной присмотрит, кто пожалеет, кто костыль подаст? А там, глядишь, что-нибудь еще сломаю…

Интермедия. Ксения

Когда возвратились в гостиницу, главного, Алексея Николаевича, там уже не было. Рудик оставил Ксению в номере, сказал, чтобы смотрела телевизор и не скучала, а сам исчез часа на два. Телевизор Ксению не соблазнил. Москву в Армуте не принимали, а были три своих программы, одна на туранском, другая на русском, а третья опять на туранском, но с переводом, и всюду передавали одинаковое – дебаты в Курултае, смысл которых оставался для Ксении темным. Вроде бы все за президента, и левые, и правые, но чего-то спорят, а иногда и кулаком прикладываются… Наверное, спор из-за того, кто больше любит президента и служит ему вернее. Прожив в Армуте несколько месяцев, Ксения твердо усвоила, что президента положено любить, и даже непочтенное ее занятие от этого долга не освобождает. В Армуте все любили президента, от шлюх до академиков, и даже поганец Керим. Керим особенно; он утверждал, что скоро появится закон о многоженстве, и бизнес его расцветет благоухающим жасминовым кустом: не девок будет поставлять, а непорочных девиц с Брянщины и Смоленщины. В чем Ксения сомневалась – где там найдешь непорочных в товарных количествах?

Она выключила телевизор, прошлась по комнатам, заглянула во вторую спальню, где ночевал Алексей Николаевич, увидела черный кейс на столе и решила, что в нем, должно быть, деньги. Эта мысль заставила ее отпрянуть – еще подумают, что слазила в чемодан и вытащила пачку… Больше всего ей понравилась лоджия – полосатый тент, полоскавшийся под ветром, мягкие кресла, кадки с пальмами и фикусом и вообще места много, хоть танцуй. Сделав несколько па, она приподнялась на носках, вскинула руки над головой и прошлась гордым испанским шагом от пальмы к фикусу, прищелкивая невидимыми кастаньетами. Потом забралась с ногами в кресло и стала думать, как вернется домой, в Смоленск, и что расскажет маме. Но о Смоленске и даже о маме отчего-то не думалось, а маячило перед ней костино лицо, и мысли кружились странные – даже не мысли, а вопросы. Кто он, этот Константин Ильич? Сколько ему лет? Женатый или одинокий? Если не женат, нужна ли ему девушка, и какая? Наверно все-таки не та, которая с помойки…

Она собиралась было поплакать, но тут появился Рудик с ее паспортом, повел на обед в ресторан, накормил, отвел обратно и сказал, чтобы была готова к вылету – возможно, завтра утром, а возможно, никуда не полетят, а останутся в Армуте еще на три-четыре дня. Ксения распаковала вещи, собранные второпях, переложила поаккуратней, вымылась под душем в роскошной ванной, переоделась в джинсы и маечку, снова посидела в лоджии. Удивительно, но с каждым из этих нехитрых дел память о Кериме и стыдном ее ремесле отодвигалась в прошлое, хотя не исчезала совсем – так, как рубцуется рана, как зарастает новой чистой плотью, как разглаживается и бледнеет шрам. На большее рассчитывать не приходилось – шрам все-таки не царапина, и остается навсегда.

Вечером она пошла ужинать, с Рудиком, Славой и четырьмя мужчинами постарше, из которых был знаком один, Сергеев, человек уже немолодой и, вероятно, облеченный хозяйским доверием. После ужина он проводил Ксению в номер и задержался, стал расспрашивать, откуда она, чем занималась, есть ли родители и как попала в Ата-Армут. Спрашивал вроде бы по-хорошему, но доброжелательного интереса, такого, как у Алексея Николаевича, Ксения не чувствовала и потому отвечала неохотно. Сергеев, видимо, понял; сказал, чтобы ложилась спать и отдохнула как следует – утро, мол, будет суетливым.

Она легла и думала, что не глаз не сомкнет после дневных треволнений, но уснула крепко, и привиделось ей, будто венчается она в Смоленске, в Успенском соборе, а с кем венчают – не разглядеть, только человек ей этот дорог. И не просто дорог, а так, как бывает единожды в жизни, на разрыв души! И платье на ней белое, и фата прозрачная, и белые розы в руках, и плывет в вышине малиновый колокольный звон, нежный и хрупкий, как девичьи мечты…

Тут ее и разбудили. Рудик стукнул в дверь и крикнул: вставай, Ксюша, командир вернулся и Константина Ильича привез! Она вскочила с захолонувшим сердцем.

Ата-Армут, 15–17 мая

В город приехали в восьмом часу утра, на двух джипах из полковничьего автохозяйства. Водители, которым Азер наказал гнать со всей возможной поспешностью, доставили их во двор, к черному ходу, и Флин с Перфильевым подняли Костю на руках, чтоб не светиться у лифтов. Раздели его, обтерли губками и положили в номер Каргина. Булат сообщил, что есть у него знакомый врач-хирург, Фарук Шахидов из военного госпиталя, настоящий табиб и мастер по резаному и стелянному, а к тому же молчаливый, как плита на кладбище. Позвонили Шахидову, тот не замедлил приехать с надежной медсестрой, наложил гипс, привел в порядок костино лицо, пообещал, что ноздри заживут и, оставив его на попечение Ксюши, тут же занялся другими пациентами. Флинту зашил порез на предплечье, Файхуддинову забинтовал ладонь, по которой звезданули прикладом, Каргину и Балабину, поймавшим пули, уврачевал какой-то мазью чудовищные синяки на ребрах. Что до Перфильева, то он был цел и невредим, ходил веселый, хлебал из бутылки польскую водку и все искал подходящую баночку, чтобы эмирово ухо заспиртовать. Приметное ухо, с золотым кольцом-сережкой, а на кольце – надпись по ободку, то ли на арабском, то ли на персидском.

Решили, что Прохорову будет лучше в люксе, рядом с Ксенией и около своих, а прежний его номер займет Файхуддинов, поставленный официальным порядком на довольствие. Отдав приказ по этому поводу, Каргин послал Рудика к Камилю-аке, управляющему отелем, с радостным известием, что падишах и сиятельный бек решил-таки переселиться в президентский номер, только без помпы, без девичьих плясок, поклонов, цветов и бутылок шампанского. Но без цветов и поклонов не обошлось: ключ Камиль-ака вручал сам, не забыв добавить, что бар и холодильники в президентском номере набиты под завязку, что на столе в гостиной – букеты и подносы с фруктами, а в ванной плавают розовые лепестки. Это уже лишнее, сказал Каргин. Тропа излишеств ведет во дворец мудрости, возразил управляющий, хватаясь за сумку и черный чемоданчик Каргина. Но чемоданчик Перфильев отобрал, заметив, что в нем секретные документы, и всякому, кто к ним притронется, он передвинет глаза на лоб.

Они переселились наверх, в чертоги с двумя спальнями, гостиной, кабинетом, приемной и кордегардией. [52] Перфильев прикончил польскую водку, отыскал в баре финскую, вытащил из вазочки букет, налил спиртное и бросил туда ухо эмира Вали. Финскую водку тоже прикончил, пробормотал: «Пока русские пьют, они непобедимы» – и завалился спать.

Каргину спать не хотелось. Возбуждение медленно покидало его, сменяясь другими заботами, касавшимися родственного долга и занимаемого им поста. Он позвонил в Краснодар, поболтал с матерью и Кэти, попросил, чтобы позвали отца, и сообщил ему, что Федор Ильич – классный мужик, отлично ориентируется в местной обстановке, а из гранатомета стреляет словно бог. Это где же вы с ним стреляли? – заинтересовался Каргин-старший, и младший пояснил, что на ранчо полковника Азера взбесились страусы, а страус – птица серьезная, ее «калашом» не возьмешь, а только гранатой или, к примеру, миной. «Ну-ну, – сказал отец. – Ты узнай у Федора Ильича – может, у него динозавры водятся? Так я приеду, вместе постреляем».

Они захохотали, причем отец смеялся с заметным облегчением. Повесив трубку, Каргин передвинул к себе чемоданчик, прикинул, который час теперь на Тихом океане, и связался с островом. Там царила глубокая ночь, и Халлоран, по-видимому, спал, хотя и жаловался в прошлый раз на бессонницу. Лицо на экране было, однако, знакомым – Пит Вильямс, из группы дежурных секретарей.

– Разбудить босса, мистер Керк? – Физиономия Вильямса начала смещаться к верхнему краю экрана – похоже, он приподнимался.