Чтение онлайн

Очнулся я в кузове полуторки на руках у матроса Паши.

Полуторка мчалась куда-то, и надо мной беспорядочно тряслось небо, облака, ветки акаций.

— Дышишь? — спросил меня Паша, как только я открыл глаза.

— Дышу…

И тут же надо мной склонилось бледное, испуганное лицо моего брата.

— Очухался, Санька? — закричал мне Ленька прямо в глаза.

Я закрыл глаза и тихо прошептал:

— Очухался я… А Жиздра, Лёнь?..

— В трибунал его повели, пешком. — Ленькин голос доносился ко мне точно из глубокого пустого колодца. — А тебя мы на машине! В госпиталь! Не спи, Санька! Не спи, слышишь?!

Но я уже спал. И в голове у меня звенело.

К сентябрю я почти выздоровел, отошел.

Прежде чем выписать, доктор Нутыч долго и неуклюже мял меня жесткими прокуренными пальцами, просвечивал рентгеном:

— Ну-т… Дыши… Не дыши… Дыши… — Потом вынес решение: — С учебой пока воздержаться. Месяца полтора. Сколько лет? Девять? Ну, брат, у тебя еще все впереди. Окрепнешь как следует — и валяй. А пока что режим, воздух, питание, питание и питание. — Нутыч посмотрел на маму, на моего тощего брата, стоявшего рядом с ней, и вздохнул: — Гм… мда… питание…

Арифа выписали на несколько дней раньше меня. После ранения ему был положен отпуск на родину. Ариф сплясал мне на прощание лезгинку, обнял: «Держись, Саня!» — и уехал к себе в горы.

А Ленька пошел в школу. В третий класс.

И Мамалыга пошел учиться. И Соловей. Соловья мать отдала в музыкальную школу имени профессора Столярского. Теперь Соловей проводит там дни и ночи и домой приходит только с субботы на воскресенье.

Мама целыми днями на заводе. Гарий Аронович с утра уходит вместе с Ирмой к себе в цирк — он там администратором — и возвращается только поздно вечером. Ирма спит у него на руках. «Работы по горло, Раиса Ивановна, — оправдывается он перед мамой, когда она начинает его бранить, что он мучает ребенка, — скоро сезон открываем».

Валерка Берлизов тоже пошел в школу. В тот же класс, что и мой брат, хотя был он на целых три года младше Леньки.

Остался я во дворе один с Мишкой и Оськой Цинклерами. Скучно.

Но проучился Ленька недолго.

Вернулся он однажды с уроков раньше обычного, и презлющий. Швырнул сумку с книгами под кровать:

— Ха! «Группа слов, связанная между собой по смыслу, называется предложением». Чихать я хотел на ваши предложения! Понасажали всяких шкетов!..

И тихонько выскользнул из комнаты, подальше от греха. Ох и влетит же сегодня Леньке!

Вечером пришла с работы мама, и был скандал.

Мама кричала на Леньку, несколько раз даже ремнем огрела, но Ленька упрямо стоял на своем:

— Не пойду, и все!

На шум заглянул Гарий Аронович. Узнав, в чем дело, он прочел моему брату лекцию:

— Ученье — свет, а неученье — тьма. Верно, Леня?

— Верно, — согласился Ленька, но в школу, сказал, все равно не пойдет.

Когда Гарий Аронович ушел, мама для порядка еще раз огрела Леньку ремнем вдоль спины:

— Пойдешь в школу?

— Нет!

— Пойдешь в школу?

— Нет!

Потом мама успокоилась и сказала:

— Ну хорошо. Вернется отец, все уладит. Он сразу возьмет тебя в руки. Он-то тебе не даст бить байдуки.

Мама всегда успокаивалась, когда вспоминала, что скоро вернется наш батя. И я понимал маму, когда ей казалось, что он обязательно должен вернуться с войны. Должен. Хотя бы для того, чтобы «взять в руки» моего старшего брата.

И еще я чувствовал, что мама тоже в чем-то понимает Леньку, которому уже исполнилось четырнадцать лет, и что Леньке совсем неинтересно сидеть за одной партой с Валеркой Берлизовым и зубрить с ним одни и те же правила.

А пока что Ленька начал «бить байдуки». Сначала мы били их вместе. Часто ходили на Хлебную гавань разгружать херсонские арбузы. Их теперь днем и ночью привозили из Херсона на баржах и дубках. Разгружал, конечно, Ленька. А я просто сидел в сторонке.

Но чаще всего мы ходили в торговый порт.

Здесь уже с грохотом отдавали якоря длинные «либертосы». И моряки с «либертосов», белотелые упитанные американцы, гоняли тут же, в порту, на Австрийском пляже, свой мяч, похожий на дыню.

Играли они руками и ногами. Ну и доставалось же тому, кто, схватив «дыню», пытался пробиться к воротам. На него сразу наваливались все, и получалась куча мала. Частенько такой смельчак подолгу отлеживался у воды на песочке, приходил в себя. Это называлось «американский футбол».

В порту встали подъемные краны. Растопырив лапы, они двигались медленно вдоль причалов по широким рельсам, заглядывая в брюха кораблей, и были похожи на любопытных журавлей.

Вместе со стариками грузчиками в порту работали и совсем еще молодые ребята. Они были ровесниками Толяши Стояновича, эти пареньки, — лет по семнадцать, не больше, — но в армию их не брали: ведь был уже не сорок первый год, а сорок четвертый.

Как-то мы с братом подошли к пульману с мукой, который разгружала вот такая бригада молодых. Головы и плечи ребят были покрыты мешками, чтобы мука не попадала за шиворот. Помню, дядя Паша, когда «работал с мукой», тоже всегда надевал вот так, треугольником, мешок на голову.

Из вагонов ребята брали мешки на спину и складывали их в штабель. Двое подавали, остальные носили.

— Ну-ка, погоди, Санька, — сказал мне Ленька и тоже накрыл голову пустым мешком.

Сгорбившись, он подошел к пульману и подставил спину. Парни, подававшие мешки из вагона, приняли его за своего и сразу же взвалили на Леньку мешок. А было в этом мешке верных килограммов восемьдесят: он совсем накрыл Ленькину спину.

Вцепившись побелевшими пальцами в уголки мешка, пошатываясь, Ленька двинулся к штабелю. Из-под мешка его почти не было видно — только ноги — две хворостинки. И ноги эти дрожали, подгибались. «Дойдет или не дойдет? — переживал я за брата. — Дойдет?..»

Не дошел Ленька — опрокинул его все-таки мешок на полдороге. И ребята-грузчики сразу же заметили «аварию».

— Слабак ты еще, друг, — подошел к Леньке парень в красной спортивной майке с пришитой белой семеркой на груди. — Ну-ка, подай. — Он подсел, взвалил мешок на плечо и понес его к штабелю.

Ленька махнул мне рукой: пошли, мол.

— Спина болит, Лёнь?

— Помолчи, — сказал Ленька. — Помолчи, пожалуйста.

Я, конечно, помолчал. Но с тех пор мы эти самые пульманы обходили сторонкой.