Чтение онлайн

— Машиной мы не смогли бы воспользоваться, — рассуждал полковник. — Доедешь до города, а там бросай.

— Зато след от деревни отвели бы…

— Какое это теперь имеет значение? Четвертый-то жив остался. Может, это к лучшему. Пока бы в машине копались, он бы нас издырявил…

— И такое могло быть, — соглашался Бутылочкин. — Хорошо, хоть оружие собрали. Не побрезговали…

Они сидели на кухне в углу, на широкой лавке, и широкая закопченная кастрюля стояла перед ними на столе.

— Продолжим? — спросил Кожемякин и достал из сумки початую бутылку. — Пока еще есть время… Значит, говоришь, прапором на Кавказе служил?

— И на Кавказе. И на Дальнем Востоке потом. Теперь сижу на мели, поджав хвост. Пенсия, сам знаешь, — для поддержки панталонов. Дети не определены, ученики. Служил бы, может, до сих пор, но полк расформировали…

«Служил бы… но расформировали…» Беда. Зато полковник сам ушел, вдребезги разругавшись с начальством, дав волю собственным чувствам.

Елизаров и Кожемякин были рады встрече, хотя и получилась она кровавой. Они не виноваты. Их к этому принудили. Оба они любили свою деревню, потому и встретились здесь. Оттого и Федор Палыч сюда наведывается. И это не случайность.

Полковник наполнил граненые стаканчики. Прапорщик открыл кастрюлю. Оттуда шел пар — молодая картошка сварилась.

— Что ж ты огород весь не засеял, полоску оставил?

— Как чуял, что бегать летом придется, — усмехнулся прапорщик. — А на самом деле — семян не хватило.

Они подняли стаканчики и чокнулись. Они давно не виделись. Однако чем так видеться, лучше совсем не встречаться. Лучше обегать Дубровку стороной — пусть снится по ночам. Перетоптаться можно…

— Жива у тебя «драгунка»? — вспомнил полковник.

Бутылочкин лукаво прищурил глаз. Затем приподнялся, подошел к печи и, нагнувшись, стал искать в подпечке. Вытащил оттуда за веревку продолговатый предмет, обмотанный куском простыни. Сидя на коленях, принялся разматывать, пока в руках не оказалась шашка. Настоящее холодное оружие. С ножнами и рукоятью.

Бутылочкин вынул клинок. Чистая сталь тускло блестела.

Он тронул сталь ладонью и, уцепив за эфес, чуть приподнял над собой.

— До сих пор жуть берет, — сказал. — Не верится, что таким оружием когда-то воевали. Как возьму в руки, так и робею… Масло снять надо. В армию уходил — смазал. Боялся, заржавеет. Вот чем наши деды доставали себе победу. Настоящие были казаки. Не чета нам. Знаешь…

Полковник знал. Он слышал и о «расказачивании», когда казак вдруг сделался обычным крестьянином, и о последовавших после этого репрессиях. Они бы еще поговорили, но пора им уже уходить. Об этом тоже полковник знал. Он чувствовал, что скоро за ними придут. И то будут совершенно другие люди. Поэтому сказал:

— Пора, Коля. Ой как пора. Все, что собрала здесь группа, пошло по кругу. Информация собрана в первую очередь о тебе. Уверен: сюда уже летят бойцы. Пусть их называют быками или еще как-то. Неважно. Они постоянно торопятся. Я их знаю по своему опыту. Обыкновенные быки здоровые. И не страдают искривлением извилин головного мозга. С конем только не знаю вот, как поступить. Может, возьмешь на воспитание Резидента?

— Резидента? — Бутылочкин задумался. — На воспитание? Он же взрослый у тебя!

— На содержание, я хотел сказать…

Полковник вдруг представил, как у ворот останавливается сразу несколько автомашин. Из них выходят молодые люди в шортах и футболках. Мальчикам жарко, в них кипит юный задор. Они деловито передергивают затворы и стальными струями прошивают ворота. Раненый Резидент падает, поднимает голову на слабеющей шее, ища глазами хозяина, жалобно вздрагивает голосом и вновь роняет в бессилии голову. Из шеи фонтанчиками бьет конская кровь.

Кожемякин содрогнулся.

— Что с тобой?

— Надо уходить. Я лесом — ты рекой. Могу подвезти мотор до лодки.

— Я прячу его у реки…

— В таком случае в Матросовке встретимся. Часов в десять у дебаркадера. Там договорим. Впрочем, я не настаиваю.

— Да что ты! За кого ты меня принимаешь?

Бутылочкин замотал шашку в простыню и протянул Кожемякину.

— Давно ты хотел ее… И ружье возьми. Бьет под обрез мишени… Поезжай старой дорогой, на новую не выходи…

— Понял…

Недопитую бутылку сунули в зев печи, за перегородку, где раньше пеклись хлебы. Хорошее было времечко. Беззаботное. Мишка-кинщик привозил по воскресеньям киноленты.

— Забыл спросить… Как сестра твоя?

— А все то же, — ответил Бутылочкин. — До сих пор жениха ждет. Того самого. Единственного…

По лицу у полковника побежала волна. Не хватало лишь покраснеть от смущения. Тем единственным был он сам, а Бутылочкин служил передаточным звеном. Таскал Кожемякину в поселок записки от младшей сестры. Кожемякин с матерью тогда уже переехал в поселок на жительство. Полковник отверг любовь и теперь краснел…

За огородами они спустились в лог и густым пихтовником направились к лощине. Там пути их разошлись. Бутылочкин двинулся к реке, среди крутых стен, поросших кедровником, а Кожемякин вновь поднялся в гору, все больше удаляясь от деревни. Часа через два, по его расчетам, должны были наступить сумерки.

Дорога вывела его на елани. Он оказался высоко над рекой, на бывших покосах. Колесные ступицы задевали за подросший осинник. Елани вскоре закончились, и дорога приблизилась к реке. Конь иногда оступался. Внизу виднелась среди зарослей серо-чугунная полоса реки. С деревьев иногда срывались, подпуская близко, рябчики и, отлетев на несколько метров, вновь садились.

Далеко позади, возможно у деревни, послышался наконец монотонный звук мотора. Кожемякин остановился и слез с телеги. Вынул из-под травы ружье, положил на толстый сосновый сук и, прижавшись щекой к прикладу, стал смотреть вниз. Видна рябь на воде. И противоположный берег виден, словно он рядом. Кустарники. Дебри непролазные. Бутылочкин обгонит и будет ждать в условленном месте. Возможно, он даже успеет сбегать домой.