Чтение онлайн

Он с хмурым видом задумался, потом лицо его медленно просветлело.

— Послушай. При желании ты можешь сделать для меня доброе дело. В конце концов это письмо принес тебе я. Тебе нужно только написать несколько слов обо мне на его обороте. Обер-ефрейтор Штевер хороший солдат, всегда выполняет приказы — обращался со мной хорошо — что-нибудь в этом духе. Ну, как? Добавь, что я друг всем заключенным. Потом распишись, укажи звание и дату, что бы все было официально.

Он достал карандаш и протянул его лейтенанту. Ольсен приподнял бровь.

— Докажи, — сказал он. — Докажи, что ты друг заключенному, и я выполню твою просьбу.

— Доказать? — Штевер рассмеялся. — Ну, ты наглец!

— Тебе не кажется, что ты еще больший? — мягко спросил лейтенант.

Штевер закусил губу. Опустил взгляд на письмо и снова прочел внушавшее ему ужас имя человека со шрамом.

— Чего ты хочешь? — угрюмо спросил он.

— Отдай мне капсулу. Больше ничего не прошу.

— Ты, наверно, бредишь! Меня самого казнят, если выяснится, что ты покончил с собой, не дав привести приговор в исполнение.

Ольсен пожал плечами. Ему вдруг стало безразлично.

— Как знаешь. Мне все равно умирать, так что особого значения это не имеет. Я думал, будет иметь, но теперь, когда пришел час, вижу, что нет. Однако на твоем месте, Штевер, если ты хоть сколько-то дорожишь жизнью, я серьезно подумал бы о том, чтобы заказать стальной корсет. Знаешь, от Легионера тебе не уйти. Он всегда настигает жертву, рано или поздно.

Штевер стал беспокойно покусывать нижнюю губу.

— Я хотел бы помочь тебе, честное слово. Сделал бы все, чтобы вызволить тебя из этого положения — но отдать капсулу не могу, это будет стоить жизни не только мне…

— Смотри сам, — сказал Ольсен, отворачиваясь и не трудясь стоять навытяжку. — Мне все едино.

Пришли за ним после ужина. Повели во двор подземным туннелем. Первым шел священник, заунывно читавший молитвы. Казни совершались в небольшом огражденном дворике, укрытом от посторонних глаз. На воздвигнутом эшафоте стоял палач с двумя подручными, у всех троих были черные сюртуки, цилиндры и белые перчатки.

Осужденных казнили парами. Сотоварищ Ольсена по смерти был уже там. Когда на месте оказались оба, начальник тюрьмы проверил их личности, первый подручный вышел вперед и срезал у обоих погоны, лишая их звания и достоинства.

Лейтенант Ольсен стоял, наблюдая, как его сотоварищ медленно поднимается по лесенке. Священник начал молиться о спасении его души. Двое подручных помогли приговоренному занять нужное положение и привязали его. Палач занес топор. Лезвие в форме полумесяца ярко блестело в лучах заходящего солнца. Раскрыв рот, палач прокричал оправдание деянию, которое собирался совершить:

— За фюрера, рейх и немецкий народ!

Топор пошел вниз. С легким стуком коснулся плоти и прошел сквозь нее. Удар был мастерским, его нанес человек, знающий свое дело. Голова аккуратно скатилась в корзину, из разрубленной шеи брызнули две струи крови. Тело задергалось, закорчилось. Подручные быстро, ловко сняли его с помоста и опустили в подготовленный гроб. Голову положили между ногами трупа.

Присутствующие расслабились. Оберкригсгерихтсрат доктор Йекштадт, председатель вынесшего приговор суда, неторопливо закурил сигарету и обратился к доктору Бекману.

— Что бы ни говорили о такой казни, — заметил он. — нельзя отрицать, что она быстрая, действенная и простая.

— Если все идет по плану, — пробормотал ротмистр, стоявший позади Йекштадта и слышавший его.

— Должен признаться, — сказал доктор Бекман, — что нахожу ее неприятным зрелищем. Кажется, я никогда не перестану задаваться вопросом, что испытываешь, ожидая падения топора — при этом возникает странное ощущение…

— Мой дорогой друг, — сказал Йекштадт, — с какой стати изводить себя бесплодными мыслями? Эти люди предали свою страну и заслуживают справедливой кары. Но мы с вами, — он улыбнулся нелепой мысли, — мы с вами никогда не окажемся на их месте! Совершенно очевидно, мой дорогой доктор, что не будь нас, юристов, в стране сразу же воцарился бы хаос. Поэтому мы, осмелюсь сказать, совершенно необходимы.

— Вы совершенно правы, — согласился Бекман, поворачиваясь, чтобы видеть второе зрелище вечера. — Ни одна страна не может существовать без юридической системы.

Лейтенант Ольсен медленно, уверенно поднялся по лесенке. Подручные поставили его в нужное положение. Разум его был пуст. Почти пуст. Он вспомнил, что за секунды до смерти перед глазами человека должна пронестись вся его жизнь, и чуть ли не с раздражением подумал, почему даже теперь воспоминания не проходят перед ним для последнего осмысления.

Он начал целенаправленно обращать мысли в прошлое, в драгоценные личные воспоминания, в личную историю, но прежде чем в памяти возникла хотя бы одна яркая картина, топор опустился и жизнь его оборвалась.

В желудке Порты боролись за пространство четырнадцать кружек пива, девять стаканчиков водки и семь абсента, а сам Порта, шатаясь, тащился по залу к пианино.

Шел он на согнутых ногах, поскольку был так пьян, что не мог контролировать мускулатуру. Его заносило из стороны в сторону, он икал, хватался за столы и стулья, чтобы не упасть, то и дело смахивая на пол бутылки и стаканы. Три раза падал, и его приходилось поднимать на ноги.

Наконец Порта достиг своей цели, но эти усилия оказались невыносимыми для беспокойного содержимого его желудка. Повалясь на пианино, Порта открыл рот и позволил всему вылиться.

Пианист свалился навзничь с табурета.

— Грязная свинья! — заорал он. — Смотри, что ты наделал с моим инструментом!

Вместо ответа Порта лишь непроизвольно взмахнул рукой и свалил на клавиши полную кружку пива. Шатаясь, подошел к табурету и грузно плюхнулся на него. Сосредоточенно нахмурился и толстыми, как сардельки, тяжелыми, как свинцовые гири, и дрожащими, как соломинки в бурю, пальцами, забренчал подобие хорошо знакомой мелодии.

Поилец Бернард вскочил на стол и двумя бутылками шампанского принялся отбивать такт о потолок. Зал огласился звучанием пьяных голосов, лишь отдаленно приближавшихся к унисону: