Напасть
Шрифт:
"Слукавила служанка, - подумала шахбану.
– Знает пришелицу. Судя по излишнему усердию".
Занавеска откинулась.
Ей предстала женщина в черной чадре, с лицом, прикрытым черным платком-рубендом; сквозь покров угадывалась ладная стройная фигура.
– Кто ты, что тебе угодно? Не дадите и помолиться, - недовольно проговорила шахбану.
– Если милостыню просишь - могла бы обратиться к служителю горема.
Незнакомка опустилась на колени и откинула рубенд с лица. Это была Эсьма. С опухшими и воспаленными от слез глазами. В свете лампад она выглядела бледной.
– Ты...
Шахбану узнала. И взъярилась:
– Ты... губительница сына моего! Зачем явилась? Как посмела? Убирайся с глаз моих!
Эсьма, простирая руки к грозной малейке, давясь слезами, подползла к ней на коленях.
– Малейка!..
– Ты порушила мой очаг!
– Выслушай меня...
– Ты отравила жизнь мою... Ты, твой отец, твой род... Как Эсьма, отравившая имама нашего...
– Помилуй... пощади...
– Еще не приговорили тебя к казни... Рано просить пощады...
– Я... сама приговорила себя, малейка! Я пришла... чтобы стать рабой твоей, служанкой твоей. Пытай меня, но не гони. Я пришла принять твой таригат. Если есть грех за мной - прости великодушно...
Она произнесла молитву шиитов. И пала ниц перед шахбану, рыдая.
Шахбану смешалась перед таким искренним изъявлением горя и смирения.
Услышав последнюю фразу "кялмеи шехадет", с упоминанием имама Али (как полагается у шиитов), Хейраниса-бейим дрогнула и сменила гнев на милость. Подняла девушку и прижала ее голову к своей груди...
Казалось, шахбану в этом прикосновении чает уловить дух убиенного сына. Как если бы она обнимала любимую невестку, хранящую тепло ласк и дыхания Гамза Мирзы...
Шахбану забыла обо всем, повинуясь этому неизъяснимому чувству сострадания. И, не доставая платка, стала совсем по-простецки, как селянки в ее мазандарских краях, краем косынки утирать слезы девушке. Крикнула, повернувшись к занавеске.
– Где вы запропастились!
Служанки, горничные, затаившиеся за занавеской, все слышали. И были растроганы до слез.
Они тут же прибежали.
– Воды... гюлаб принесите...
Конец Мехти-Улии
В доме у Мусеиб-хана собрался совет старейшин, предводителей племен. Все были потрясены и разгневаны недавней вероломной расправой. Шахбану, обещавшая не карать оклеветанного мазандарского правителя правоверного шиита Мирза-хана, ни в чем не повинного, изменила своему слову. По ее приказу молодой хан был тайком удавлен в крепости. Эта весть вывела из себя гызылбашских старейшин.
– Это неслыханно! Нас, аксакалов, в грош не ставят!
– Как ей после этого верить?
– Зарвалась!
– Надо идти к шаху...
– Верно.
– Но и шах под ее дудку пляшет...
– Пора и своим умом жить.
– Мы, гызылбаши, возвели его на престол.
– Пусть вспомним, как правили его отец... его дед...
– Ладно, - хозяин дома, доводившийся близкой родней шаху, подвел итог.
– Я пойду к шахиншаху и сообщу о желании эмиров увидеться с ним.
Добронравному Мусеиб-ханеу все доверяли. Раньше он не вмешивался в свары между двором и вотчинами. Но и его возмутило самоуправство и бесчинство шахбану. До него дошли слухи и о том, что между Хейраниса-бейим и недавно убитым Адилем Гиреем якобы существовали амурные отношения. Мусеиб=хан, как человек обстоятельный и рассудительный, не был склонен верить подобным сплетням, хотя и не питал особой приязни к шахбану. Знал, что она отважна, честолюбива, крута, но чтобы пасть до измены... Однако последние ее деяния, явное желание взять бразды правления в свои руки, подковерные игры и закулисные наущения, жертвой которых пали безвинные люди, переполнили чашу терпения. Итак, гызылбашские эмиры пришли к единому мнению. Быть может, впервые. И решили действовать сообща.
В их намерения входило и отстранение от дворца суннитов, инородцев. Свои счеты они могли отложить на потом. Надо было сперва убрать с дороги Мехти-Улия и ее приспешника Мирзу Салмана. Это означало борьбу насмерть.
Мусеиб-хан добился приема у шаха.
В вечер перед святой пятницей шах принял эмиров, предводителей общин и племен.
Шахбану пришлось выслушать немало горьких и нелицеприятных речей и обвинений. Крепилась, но на душе накипевшему гневу.
– Да славится шах! В державе Иранской один властелин. Но ваша благоверная супруга малейка Хейраниса-бейим, похоже, забыла об этом...
– Она ставит себя выше гызылбашских военачальников...
– Заодно с нею - и мать...
– И таджики...
– И персы...
– Мирза Салман и иже с ним...
– Вы и на меня точите зубы...
– Мой шах! Ты слышишь какую напраслину возводит на нас малейка?!
Шахбану не сдавалась:
– -Ваш умысел ясен. Хотите свергнуть шахиншаха. И посадить на престол угодного вам человека.
– Не верь, мой шах! Мы присягали тебе и покуда волей и милостью Аллаха ты правишь страной - мы будем верны тебе.
– Грош цена!
– вашим уверениям, - выпалила шахбану.
– Как только выйдете за ворота дворца - так и клятвам конец. Насквозь вас вижу!
"У них своя правда, - думал шах. Мехти-Улия перегибает палку. Но, видит Аллах, у меня нет повода усомниться в ее благих намерениях... в ревностной заботе о троне... о династии..."
– Сколько можно мстить?
– возмущались эмиры.
– Перебила всех кровников. Мало ей. В каждом из гызылбашских предводителей ей мерещится враг. Прости мой властелин, но если ты хочешь мира и согласия в державе, не позволяй шахбану вмешиваться в державные дела.
– Отстранить!
– Пусть знает свое место.
Благочестивый Мохаммед Худабенда не хотел прилюдно признавать вину супруги, происходившей из рода сеидов. Но был вынужден заверить эмиров:
– Господа! Обещаю - впредь мать моих детей не даст вам повода для огорчений и неудовольствия... Я позабочусь о том, чтобы она преступала меру своих полномочий... Это относится и к ее матери...
Обтекаемые слова шаха были встречены сдержанно.
"Так мы и поверили..."
"Лапшу на уши вешает..."