Накафельные рисунки
Шрифт:
Впрочем такому течению обстоятельств нет смысла отчаиваться. Ведь как говаривал сам Венедикт Трифонович:
— Это не главное после…
Эх, Венедикт Трифонович, Венедикт Трифонович… Какая голова, какое сердце, какая поджелудочная железа, какая чакра, карма, вместе взятые напополам с харизмой.
Журналисты, и те с достоинством закрывают глаза на шалости Бескорыскина. Их дрожащие пальцы отказываются отстукивать на машинках славную фамилию в бесславных опусах. Одни только политики грызут на имитирующего гражданина ногти и налоги, отдают пошлые приказы милиционерам, но те лишь почтительно вскидывают натренированные ладони к козырькам своих форменных фуражек:
— Здравия желаем, Венедикт Трифонович!
Да еще дядя Сеня, приняв после работы душ и двести пятьдесят, тяжело отлюбив жену, злобно отсмотрев телевизор и сквозь детей, ежедневно храпит вслед Бескорыскину:
— Дыр-мыр-ед-д-д-т-в-а-ю…
Бескорыскин же, хотя и слышит слова дяди Сени разумом, сердцем такое не воспринимает в силу врожденного иммунитета. И потому, видимо, его не единожды в подворотнях, во дворах, на лестничных площадках били, чаще кормили, реже давали взаймы и никогда не получали одолженное обратно.
Вы насторожились? Вы хватаетесь за кошелек? За тот самый, что пригрелся на вашей груди или несколько ниже? Никто, вы слышите, никто не может заподозрить Бескорыскина ни в чем. Никто ни в чем. Вы же видите — это бессмысленно, это полный абсурд! Венедикт Трифонович не питает слабости. Особой почти. Ни к себе, ни к кому-либо или чему-либо еще. И глядя на вас, схватившегося за то самое место, он лишь улыбнется и загрустит по лету. И ни в жисть не возьмет у вас денег, сколько бы вы ему ни предлагали. Запомните, Бескорыскин неподкупен:
— О чем вы? Я всего лишь сын под солнцем…
Да, да, да, именно за это окружающие и прощают его мелкие AJAR EM TUER. И именно потому столько людей стремится притиснуться к нему поближе. И именно потому он разгоняет столь двуногие стихии. Обрушивает на них собственные молнии и потоки, и грузы.
Ага, вы остыли! Вы уже задумались о мерах, о заземлении. Блестящая мысль. Действительно не каждый может вынести такой подсолнечный удар. Впрочем от него умирали не многие. А провинциалы вообще обделываются легким испугом, мимолетной влюбленностью, незатейливой щедростью. Не надо только цепляться. Цепляться не надо. Это может действительно затянуть на орбиту. А сойти? А кто расскажет на своем провинциальном вокзале или на рынке, в театре, у пруда, в бане или даже в университете? Кто поведает?
Подумали ли вы о ваших встречных? Кто из них тогда захочет пожать вам? Кто пригласит? Кто не отведет в сторону?
Думайте. Решайте. А я по-прежнему здесь. И я не отступаюсь от слова. Если шепнете «да», я тут же исполню заветное. Я поведу вас. И я представлю. Прямо пред ваши светлые:
— Собственно Бескорыскин…
Или даже:
— Бескорыскин собственно какая…
МАНЯ
Когда она была совсем маленьким львенком, все служители зоопарка звали ее Машкой или Маруськой. Потом, когда подросла — Марией, Маргаритой. Затем — Марьей, Марго. А теперь, когда состарилась и одряхлела, все называли ее просто Маня.
Жила она ныне не в железной, как подобает настоящему хищнику, клетке, а в заброшенном глубоком бассейне в самом конце зоопарка. Когда-то в нем хотели поселить пару морских слонов. Но бассейн просел, вода стекла, а ремонтировать его оказалось дороже, чем построить новый. Так и пустовал он, пока не додумались перевести в него старую, не интересующую посетителей Маню.
В ее клетке поселили молодого Роберта. Он рычал и кидался на прутья, пугая и приводя в восторг публику. Ну, совсем как Маня в молодости.
Он и ел также. В два счета разрывал и заглатывал полагающийся на обед кусок мяса. А Мане теперь подавали кашу с фаршем. Кости ей были не по зубам.
Даже и каши Маня ела немного. С каждым днем она двигалась все меньше и меньше. Обычно лежала, уткнувшись мордой в лапы. Не обращала никакого внимания на редких посетителей, дошедших до ее бассейна. И если бы впалые бока не вздымались от дыхания, Маню вполне можно было принять за чучело.
Однажды ей так сверху и сказали:
— Чучело.
Она и ухом не повела. И тогда посетитель кинул в нее огрызок яблока:
— Эй, слышишь меня?
Огрызок шлепнул Маню по спине. Но она даже не вздрогнула, как будто и не падало на нее ничего.
Посетитель таким поведением львицы возмутился:
— Не замечаешь, значит?
Обернувшись и убедившись, что рядом никого нет, он достал из сумки целое яблоко. Взвесив на ладони, запустил его в Маню.
Яблоко гулко стукнуло Маню по голове. Львица приподнялась и глянула в сторону посетителя. Потом вздохнула и снова положила голову на передние лапы. Вновь прикрыла глаза.
Посетитель рассмеялся:
— Что, царь зверей? Подыхаешь. Ну-ка, лови еще…
В Маню полетели новые яблоки. Одно снова попало в голову, другое ударило прямо по хребту.
На этот раз Маня приподнялась и села на задние лапы. Повернув морду, посмотрела в глаза посетителю. Тот ей на это указал пальцем:
— То-то же. Ты не можешь не замечать настоящего царя природы. Меня.
Маня устало зевнула. «Царя природы» же это просто вывело из себя:
— Значит, замечаешь, а слушать не хочешь?…
Он вновь потянулся к сумке. Но яблок в ней больше не было. И тогда посетитель поднял с земли камень, размером в кулак:
— Значит, тебя не интересно, что я тебе говорю, падаль ты такая африканская…
Он долго целился, чтобы попасть в Маню побольней. Потом со всей силы метнул.
Но «царь природы» не попал. На мгновение раньше Маня взвилась в воздух и, вытянувшись в струнку, перемахнула через барьер бассейна. Всей оставшейся в ее теле тяжестью рухнула на обидчика.
На дикий человеческий вопль к бассейну сбежались служащие зоопарка. Увидев под распластавшейся на земле львицей руки и ноги, защелкали затворами ружей. Но запыхавшийся доктор, глянув на Маню, остановил стрелков: