На сцене, в постели, в огне
Шрифт:
Ох, какая это была сцена… Расхожее выражение «доли секунды» наполнилось для ее участников особенным смыслом. Яков Шушерин — царь Старн — сделал шаг и занес кинжал, готовясь поразить неосторожно отвернувшегося Фингала. Моина стояла рядом. Вот сейчас она кинется к отцу и…
И она не кинулась.
Старн, свирепо вращая глазами, размахнулся еще сильнее, и Моина словно проснулась. Метнувшись вперед, она выхватила кинжал из рук отца.
Только вся штука в том, что ничего выхватывать не следовало! Моина просто должна была отвести руку отца. После этого Фингал обернется, вбегут его воины, и тогда разъяренный Старн, понимая, что убийство не удастся, поразит предательницу-дочь.
Но кинжала больше нет в руках Шушерина. И чем, скажите на милость, он должен прикончить вышеназванную предательницу?!
Фингал обернулся и… с трудом скрыл изумление, поняв, что стал участником совершенно новой мизансцены. Моина стояла против него с занесенным кинжалом, и в глазах ее сверкала такая лютая ненависть, что увалень Яковлев даже струхнул. Нет, не то чтобы струхнул, но… растерялся. Оно, конечно, кинжал в руках Семеновой бутафорский, но женщина, любовь которой отвергнута, способна, пожалуй, убить даже бутафорским кинжалом!
Какую-то долю секундыони смотрели в глаза друг другу, и много, много было сказано меж ними — сказано раз и навсегда. Ну а потом Старн протянул руку, выхватил у Моины кинжал, заколол предательницу, поразив ее в самое сердце, и с нескрываемым облегчением нанес себе финальный удар, обеспечивший трагедии Озерова эффектную развязку.
Едва упав «мертвым» и услышав, что закрывающийся занавес прошуршал по сцене, Шушерин вскочил. Ему не терпелось сказать Моине все, что он думает о ее дурости. А еще лучше — крепко отодрать ее за роскошную косу. Однако пришлось помедлить: занавес раскрылся вновь, и тут такое началось! Сначала оглушительные крики «браво» не давали и слова сказать, приходилось постоянно кланяться. Публика ревела:
— Семенова! Яковлев! Шушерин!
И снова, и снова:
— Семенова! Се-ме-но-ва!
Тут уж как-то не до выволочки за косу… А потом на сцену ринулись члены репертуарного комитета. Семенова и прочие актеры были жарко обцелованы, переходя из рук в руки, и Шушерин никак не мог добраться до безобразницы. А когда бури восторга поутихли, он увидел замкнутого, надменного Гагарина и Катерину, стоящую перед ним с потерянным видом, увидел равнодушно удаляющегося Яковлева… и стало Шушерину, который и отродясь-то дураком не был, а благодаря многочисленным сыгранным ролям и житейской наблюдательности сделался недурным знатоком душ человеческих, до того ее, бедняжку, жалко, что он решил Катеринину косу оставить в покое… Тем паче что коса была, конечно, привязанная, из чужих волос, дернешь и оторвешь, у самой-то Катерины волосы не бог весть какие длинные…
К тому же все кругом кричали про «находку» Семеновой и Шушерина: мол, «находка» сия сделала развязку трагедии еще более эффектной. Ну не станешь же спорить с господами из репертуарного комитета! Им небось виднее!
После спектакля состоялся великолепный ужин, на котором притихшая Катерина сидела рядом с Иваном Алексеевичем Гагариным. К нему постепенно возвращалось доброе расположение духа, а после окончания пирушки карета князя увезла их обоих в его петербургский дом.
В один из майских дней 1808 года небольшая закрытая карета выехала из Парижа через северную заставу. В ней находились двое: очень красивая женщина лет двадцати с небольшим, а также молодой человек необычайно изящного сложения. Подорожные документы гласили, что путешественников зовут Мари-Жозефина Веммер и Луи Дюпор.
— Куда следуете? — спросил жандарм.
— В Россию бежим, — ответил, подмигнув, молодой человек.
Жандарм улыбкой оценил шутку, отвесил красавице поклон и захлопнул дверцу кареты: документы были в полном порядке, подписаны кем положено, с необходимыми печатями, чего еще надо? Пусть мадемуазель и месье следуют куда заблагорассудится: хоть в Россию, хоть в Польшу, хоть в Германию… только бы не в Англию, ибо с Англией мы находимся в состоянии вечной войны!
Жандарм посмотрел вслед карете: истинную красавицу она увозила! Ему невдомек было, что под сиденьем кареты, в особом тайнике, замаскированном под бархатной обшивкой, лежал еще один комплект документов. Впрочем, обнаружь их этот жандарм, он бы страшно удивился: и эти бумаги тоже были выписаны на те же самые имена — Мари-Жозефины Веммер и Луи Дюпора. Правда, на них не значилось никаких печатей и подписей. Именно эти бумаги и будут предъявлены путешественниками в России (а документы с печатями и подписями перекочуют под бархатную обшивку сиденья) в доказательство того, что они «бежали» из Франции от «злобного корсиканского чудовища», сиречь императора Наполеона. Бежали тайно, подвергая опасности свои драгоценные жизни и спасая право любить друг друга… Влюбленный Дюпор, кстати, сообщит, стыдливо потупляя глаза, что принужден был переодеться при бегстве в женское платье! Что ж, он был до того малоросл и субтилен, особенно рядом с величавой Жорж, что осталось только ей переодеться в мужское для довершения маскировки!
Видимо, не понадобилось.
Пограничная служба на российской заставе не заинтересовалась, каким же образом удалось путешественникам вырваться из Франции без нужных документов. О прибытии двух этих лиц предупреждали загодя, причем бумага пришла за подписью рижского губернатора графа Бенкендорфа. Однако, не заезжая в Ригу, французы последовали прямиком в Петербург, где их встретил Бенкендорф-сын, граф Александр Христофорович, и препроводил в свой дом. И буквально на другой день по Петербургу сперва прошелестел, потом пролетел, а потом и шумно пронесся слух о том, что прибывшая из Парижа Мари-Жозефина Веммер не кто-нибудь, а знаменитая актриса мадемуазель Жорж, взявшая псевдоним по имени своего отца и прославившая это имя во всей Европе!
Театральный Петербург встрепенулся. Сразу поползли самые интересные слухи. Правда, насчет Дюпора никто ничего не знал: танцовщик да и танцовщик, у нас уже есть один француз — Дидло, будет теперь еще и Дюпор, а вот касательно девицы Жорж…
Люди сведущие знали — и щедро делились своими знаниями! — о том, что эта самая девицакак минимум два года была любовницей самого Наполеона Бонапарта и вызвала столь жуткую ревность императрицы Жозефины, что Наполеон возмутился и сказал кому-то из своих доверенных лиц:
— Она волнуется больше, чем следует. Она постоянно боится, чтобы я не влюбился серьезно. Она не знает, очевидно, что любовь создана не для меня! Что такое любовь? Страсть, которая заставляет забывать всю вселенную, чтобы видеть только любимый предмет. Я же, несомненно, не создан для таких крайностей. Какое же значение могут иметь для нее развлечения, не имеющие ничего общего с чувством любви?
Так или иначе, Наполеон довольно долго продержал при себе это «великолепное двуногое животное» (кстати сказать, ноги-то как раз были у m-lle Жорж слабым местом, Наполеон даже называл их безобразными, правда, она об этом никому и никогда не рассказывала, к тому же ее голова, плечи, руки и все тело были бесподобно прекрасны, просились, что называется, на полотно!) и частенько вызывал актрису к себе в Сен-Клу, да и в Париж. M-lle Жорж развлекала его театральными сплетнями — о, в фойе театра Французской комедии можно было услышать немало интересного, если уметь слушать! Помогал m-lle Жорж собирать слухи ее любовник Костер де Сен-Виктор, который был очень польщен, что делит красавицу с самим императором.