Чтение онлайн

Усадив шкипера снова писать объяснительную и растолковав, чего он от него хочет, Земцев открыл сейф и достал оттуда пухлую зеленую папку, завязанную тесемками и изрядно потертую на сгибах. Земцев обращался к ней постоянно, но доставал только в самый ответственный момент. Боря Логунов прозвал эту папку «Четыре С».

«Почему «Четыре С»?» — поинтересовался как-то Земцев. «Расшифровываю: «совершенно секретно» скрижали Середкина. Объясняю: Середкин — автор, скрижали — подчеркивает ценность сиих бумаг, ну а «совершенно секретно» — потому что ты хранишь их в сейфе и по команде «Пожар» будешь выносить в первую очередь. Ну как, удовлетворен?» — «Вполне».

Да, Земцев дорожил этой папкой. Она попалась ему на глаза случайно, когда он приводил в порядок свой небольшой архив. Вот тогда и обратил он внимание на записи Середкина. Майор Середкин долгое время (почти восемь лет) служил здесь, командовал подразделением. Земцев не знал майора лично, но молва сохранила о нем много интересного. Более того, со временем личность этого человека обросла легендами, которые здесь, на Курилах, передавались из уст в уста, как фольклор. Судя по этим записям, майор был человеком большой эрудиции, блестяще знал язык, досконально — Японию, ее экономику, историю, культуру, обычаи, характер и психологию японцев. Его наблюдения и характеристики были точны и метки. А сведения, которые хранила эта папка, — просто бесценны. Все шхуны, которые прошли через его руки за время службы, их названия, номера, фамилии шкиперов, матросов, характеристики каждого, повадки, привычки, ухищрения, — все это было учтено с удивительной тщательностью.

Все рыбаки Хоккайдо знали Середкина, и он знал их всех. Японцы называли его «миганэ-капитан» (капитан в очках) или «окий-капитан» (большой капитан). Очевидцы рассказывали, что когда попадался какой-нибудь шкипер, он в первую очередь спрашивал у пограничников, его задержавших: «Миганэ-капитана Анама?» То есть: «Капитан в очках в Анаме?» (Анама — японское название бухты Заводская). И если ему отвечали: «Анама! Анама!», шкипер моментально скисал и больше не запирался, выкладывал всю правду, добровольно показывал свои хитроумно замаскированные порядки. Иные просто безнадежно махали рукой — Середкин, мол, все знает, от него не утаишь — и добавляли крепкое русское ругательство.

Земцев ни разу не видел Середкина даже на фотографии, но ему представлялось, что они с ним давние и хорошие знакомые, идеально подходят друг другу по характеру и что Середкин, конечно же, похож на его университетского профессора, которого он очень уважал.

Со временем Земцев заметил, что некоторые любимые привычки Середкина стали его привычками, а привязанности — его привязанностями. Середкин, например, любил Диковского, часто к нему обращался, цитировал. Земцев тоже перечитал Диковского и был в свою очередь им очарован. Папка Середкина оказала на Земцева огромное влияние, она перевернула с ног на голову его представления о работе пограничного дознавателя. С тех пор и начались его «психологические искания».

Он знал, что кое-кто из офицеров подразделения называл его за глаза «психолог», но не обижался. Свой метод дознания, а точнее, метод «Середкин — Земцев» он проводил твердо и последовательно и готов был отстаивать его до конца, хотя среди его коллег и знакомых находились и такие, которые говорили прямо:

— Ну чего ты с ними церемонишься, Дима? Душу их все равно не переделаешь. Сколько волка ни корми… За руку схвачен — виноват. Твое дело — расколоть его. Сопротивляется — дожми, припечатай к ковру!

— Зачем же бить лежачего? — возражал Земцев. — Это не по совести.

— А они по совести лезут в наши воды, грабят шельфовые поля, ставят сети на путях миграции лосося? Это по совести?

— Вот и объяснить им надо, — стоял на своем Земцев. — Это тоже наша задача. Переубедить. А не просто осудить человека…

— Психолог, — махнули на него рукой. — Праведник.

«Праведник». Земцев уже и не помнил, как давно кличка эта утвердилась за его отцом. Только в их доме никогда не переводился народ. Шли к отцу посоветоваться, поговорить, излить, как говорится, душу. Мать, бывало, ворчала незлобно:

— Праведник ты, Алексей. Ей-богу, праведник. Попом тебе следовало быть, а не на заводе работать…

— Я ж партийный, Дуся, — смеялся отец, ничуть не обижаясь.

— Ну, тогда судьей или прокурором, — не унималась мать.

— Какой из меня прокурор! Просто людям доброе слово хочется услышать.

— Бать, а ты что ж, всегда только доброе людям говоришь? — рискнул как-то спросить Дима. — Выходит, ты вроде той бабки, которая словом заговаривает. Так это же обман…

Отец ответил не сразу, только лицом помрачнел.

— Вырос ты, Дмитрий, и потому вот что я тебе скажу. В жизни, братец ты мой, всякое бывает: и доброе, и худое. Но про худое тоже надо уметь сказать так, чтоб человек руки не опустил, не сломался, не наделал глупостей. Это корить принято злом, а врачевать надобно добром… Вот так-то, сын мой…

…В комнате было тихо.

Абэ Тэруо корпел над объяснительной.

Земцев листал «Четыре С».

Массивные морские часы на стене безжалостно отсчитывали время.

Земцев перевел взгляд на японца. Кое-что Абэ Тэруо уже утаил от него. Он упомянул только об одной судимости, а у него их три. Причем каждый раз освобождался досрочно, по амнистии. «Посмотрим, что он еще там сочинит», — размышлял Земцев.

Зазвонил телефон.

— Поселок. Соединяю, — сказал дежурный. И тотчас в трубке послышался знакомый голос. Звонил Заварушкин.

— Земцев Дмитрий Алексеевич? Вас беспокоит доктор Заварушкин.

— Валера, к чему формальности?

— Наш общий друг Боря желает вас срочно видеть для конфиденциального разговора и, насколько я понимаю, весьма важного сообщения, имеющего пролить свет…

— Как он себя чувствует? — перебил Земцев.

— Он на высоте. Температура тридцать семь и восемь, пульс восемьдесят, хвост морковкой.

— Ну ты и напугал меня, Валера! — Земцев облегченно вздохнул. — Вот что! Передайте нашему общему другу Боре, — тут он подстроился под интонацию Заварушкина, — что я буду у него ровно через час.

— Вас понято.

Дежурный дал отбой.

Ловко лавируя среди огромных, невзрачных на вид сухогрузов, неуклюжих плавбаз, траулеров, сейнеров, буксиров — всего, что скопилось в бухте Крабовой за две недели, пока свирепствовал тайфун, шхунишка быстро приближала Земцева к поселку.

«Любопытная получается штука, — думал он, вспоминая растерянное лицо сендо. — Как только этой публике становится ясно, что о ней кое-что известно, спесь с них слетает, как с ноги растоптанный сапог».