Чтение онлайн

– Товари-и-щ! – проникновенно сказал он. – Я слышал, ты говорил о великих учителях человечества – Марксе и Энгельсе, – кивнул в сторону Джинна и сидящего у его ног Джонни, – я преклоняюсь перед ними…

Пшенин подозрительно оглядел инвалида, и суровые глаза его потеплели, скользнув по фуфайке и зеленым галифе, заправленным, как у него, в сапоги.

– Я бывший секретарь парткома тарасовского болто-заклепочного завода им. В. И. Ленина, – заговорщицки зашептал дон Чезаре в ухо местному коммунисту, – вынужден жить в подполье и готовить революцию, чтоб отнять у буржуев награбленное и отдать бедным, – потыкал пальцем в свою грудь.

– Здравствуй, товарищ… – проникновенно пожал ему руку Пшенин.

– Я потомственный коммунист, – для закрепления успеха продолжил обработку бывшего члена КПСС дон Чезаре, – еще мой дед, – потер глаза рукавом фуфайки, – нес бревно на субботнике вместе с Лениным…

– То-о-ва-а-ри-и-щ! – чуть не обнял «безрукого» Пшенин. – Ведь и мой дедушка нес вместе с Владимиром Ильичом это бревно.

– Твой с какой стороны стоял? – заинтересовался дон Чезаре.

– С левой, ближе к краю, – получил ответ.

– А мой – аккурат посередке… Да ведь мы братья-а, – кинулся в объятья Пшенина. – Я поживу у тебя пару деньков? – пока обнимались, шепнул дон Чезаре. – А то буржуи наняли мафию, чтоб преследовать меня…

– Да какой разговор! Живи, сколько хочешь, друг, – прослезился бывший колхозный секретарь парткома.

– Вон они! – указал глазами на пьяных латиносов, шаткой походкой тащившихся мимо церкви к базару разжиться продуктами.

– Точно… Мафия! – заскрипел зубами Пшенин, разглядывая смуглых мужиков в шортах и прожженных рубахах.

– Хлеб, посыпанный опием!.. – торжественно поднял недоеденную Джеком булочку с маком хромой, уделанный еще Буратиной латинос.

– Значит… выращивают тут опиумный мак! – сделал вывод опаленный жестокой российской действительностью бригадир Педро.

«Мотаются, как оторванные уши мученика Трофима, да еше про «опиум для народа» рассуждают», – недовольно разглядывал представителей меделинского картеля окончательно не протрезвевший отец Епифан, вышедший на паперть после обедни и неправильно понявший про булку с маком.

– Христос выгнал из храма нечестивых торговцев, – указал пальцем на деда Пашку шалопутовский пастырь, – так и я…

– Все понял, отче!.. – не дал тому закончить «нечестивый торговец», мигом сунув в карман стакан и увязав мешок с остатками деревенского лакомства. – Исчезаю! – перекрестился на отца Епифана, заслонившего монументальной фигурой церковь, и шустро полетел по улице на своих прокладках с крылышками Гермеса.

Двое квартирантов еле поспевали за ним.

Так же быстро, но в другую сторону уходил отряд коммунистов из двух человек.

За партячейкой потянулись и агенты.

Последним покинул паперть злостный браконьер Филимон, с удивлением заметивший в проезжавшем автобусе своих приятелей со здоровенной спутниковой антенной.

«Где же это Евсейка ее спер?» – подумал он.

В том, что в деле замешан пастух, Филимон даже не сомневался.

* * *

– Ое-ей, мамо-о-чки-и! – придя из церкви, убивался по украденной гармони дед Пашка.

Двое его квартирантов внимательно слушали жутчайшую историю похищения века в изложении дугообразной бабки.

– … Вошел на копытах… – перекрестилась в сторону иконы. – При ем нишаго не было… Шам ш рожи штрашон ужашно… потому как на ей чулок надет, – пожевала она беззубым ртом. – В какую-то хламиду жавернутый… быдто упокойник в шаване, – вновь перекрестилась на икону. – Шасть туды, шасть щюды… мужикальный штрумент, ирод, увидал, ажно затряшша вещь… цоп ево и был таков… Ое-ей, мамочки-и! Гоге-то како-о-е-е.

– А ты, стагуха, не могла яво ухватом оггетъ… али поленом каким ошагашить?.. Видишь, вгажина мужнюю гагмонь тянет бессовестно…

– Или головой его в живот… – засверкал глазами и замахал руками Джинн-Толик.

– Или за ногу укусить… – поддержал друга Дорофей.

– Ое-ей, мамочки-и! – в третий раз взвыл дед Пашка, и один из восемнадцати волосиков вокруг лысины, не выдержав психической нагрузки, покинул свое место и брякнулся на пол. – Во-о-т. Даже волосы выпадать стали, – поднял его дед и нежно погладил, сдув потом к печке. – Это, по всем пагаметгам, Евсейка-подлец.

– Евшейка крышку от бака шпер и в город подалша ш дружками, – подтвердила бабка.

– Вот там-то он мою гагмонь и пгодаст… – смикитил дед и засуетился.

– Сынки! Помогите вогюгу отмудохать…

«Сынки» радостно согласились.

«А то че-то все нас, да нас…»

– Мои предки были пионеры Дикого Запада. Hе то еще видели, – похвалился Джинн-Толик.

– 0-о-о! – сказал дед Пашка. – Твои пгедки были пионегы и осваивали Дикий Запад… А я тоже был пионег и осваивал дикий Восток… И внучек у меня пионег… В честь меня назвали Павликом.

Вечером, когда не ожидавший от судьбы пакостей пастух Евсей со товарищи, в наипрекраснейшем расположении духа, с шестью поллитрами на троих, вышли из автобуса и уважительно поздоровались с дедом Пашкой, тот торжественно поднял руку и приказал зарычавшему Дорофею: «Взять!»

Джонни-Дорофей, радостно взвизгнув, кинулся на шалопутовского ковбоя и, хотя успел получить по башке бутылкой, сбил пастуха с ног и вцепился зубами в его плечо.

– Куси! Куси его! – подбадривал дед Пашка озверевшего квартиранта.

Джинн-Толик, не тратя понапрасну слов на разбирательства, мутузил двух других мужиков.

Дед Пашка, покряхтывая, шустро собирал разбросанные бутылки, кои посчитал справедливой компенсацией за украденную гармонь.

Подняв последнюю, пятую бутылку – шестую Евсей разгрохал о башку оборотня, он распрямился и увидел в дверях автобуса улыбающегося внучка Павлика Морозова.