Чтение онлайн

Смотрела она на меня, точно сквозь сон, и всё время ее маленькие, нерабочие руки гладили гриф и кузов кобзы, а на левой щеке, около уха, судорожно сокращался какой-то мускул, дергая ноздрю.

Когда она, опустив глаза, тихонько сказала что-то, работник дернул меня за рукав:

– Сиди, можно...

Женщина поправила инструмент и вдруг, низким голосом, очень грустно запела, качая головою, медленно подыгрывая Мелодия песни была неуловима, как полет ласточки; она так же нервно и слепо металась в тишине, неожиданно опускаясь до тихого стона и тотчас взлетая высоко, звонким криком отчаяния, испуга или страсти. Струны, напоминая звуками своими волынку и кларнет, вторили песне внушительно и громко, точно уговаривая страдающего человека, обнимая жалобы его спокойным потоком иной печали. Иногда казалось, что они передразнивают печаль песни.

Это было некрасиво и чуждо мне, но все-таки властно хватало за сердце, возбуждая желание убежать в степь...

Я не заметил, когда ушла Ганна и как муж ее, растянувшись на земле, уснул; старушка покачивалась сухой былинкой, ворчали во сне собаки, а незнакомые мягкие слова всё еще звучали, догоняя друг друга, и казалось, конца не будет им.

За рекою, берегом, у самой реки, кто-то шел; вот он закрыл своей черной головою низко висевшую луну; на воду реки,- на медный отсвет луны,легла его тень; он остановился на секунду, тоже ответно запел и вдруг исчез.

Женщина перестала играть, точно у нее сразу отнялись руки, и завопила диким голосом кликуши, нагибаясь вперед, вытягивая шею. И старуха, вскочив, закричала плачущим голосом, обнимая больную, ловя ее руки, летавшие в воздухе; зарычали собаки, нюхая воздух. Проснулся работник, побежал в угол шалаша, принес оттуда ведро воды, ковш и крикнул:

– Ганна, куда тебя черти...

Он оглушительно свистнул, и вдруг суета, печаль и крик - всё прекратилось, убитое свистом; женщина тихонько плакала или смеялась, закрыв лицо руками, старушка, оправляя ее кофту, ленты и волосы, бормотала, точно молясь, работник сказал мне:

– Ничего, спи, знай...

Мне показалось, что я давно уже заснул и вижу странный, беспокойный сон...

– Вот так - всегда,- тихонько говорил работник, усаживаясь на землю,услышит голос и забьется, завопит, видно, мерещится ей, будто он зовет...

– Кто?

– Жених.

– А где он?

– Помер. Убили.

Старуха торопливо сказала что-то,- он почесал небритую скулу.

– Говорит - не уходи! Видно - боится тебя. Зря ты здесь...

Подумав, он сказал, кивнув головой в угол шалаша:

– Ступай, ложись там, на глазах у меня будешь. Ходите вы, эдакие вон, неприкаянно... Кто вас гонит?

Он вышел из шалаша, тотчас вернулся с толстой палкой в руках, лег рядом со мною, а палку положил под ноги себе так, что я в любую секунду мог схватить ее

Женщина всхлипывала, точно обиженный ребенок, старуха всё бормотала незнакомые слова. Синие воды ночи заливали степь, черная фигура старухи шевелилась в темном сумраке, точно большая рыба на дне морском.

– Что же здесь случилось?
– спросил я.

– Не здесь, а верстах в двадцати...- неохотно поправил меня работник.Ехали они с ярмарки - она с женихом,- да запоздали. А тут - шахтеры кругом. Его "забили", а над нею - снасильничали и хребет сломали ей,- ноги-то ее вовсе отнялись из-за этого. Убитый человек...

Набивая трубку табаком, он рассказывал о насилии и убийстве так просто, как говорят о воровстве арбузов с бахчи.

Огонек спички осветил на секунду круглое лицо в серой щетине, сонные, тупо задумавшиеся глазки, утиный нос.

– Боятся они теперь, особо - русских, как мыши кошек. Богатым боязно жить. Да и этот, который шахтеров на убийство подкупил, тоже русский. Он сам хотел жениться на ней, ну, вот и придумал. Человек суровый. Засудили его в Сибирь, а с ним еще двух. Старуха всё ждет,- сбежит он из Сибири и прирежет их. Продает мельницу-то, хотит за Дунай к себе ехать, в румыны...

Было неприятно слушать его полусонные слова. Струны кобзы снова запели, к ним короткими восклицаниями присоединялся голос женщины.

– О чем она поет?

– Разное. До этого случая она сама складывала песни. Тут ее все царане почитали. Да и теперь... Хоша есть сукины сыны, - как давешний,- придут на тот бок реки и затянут, заведут ее любимые, ну, а она - не терпит этого, ей всё мерещится, что жених зовет. И сейчас- закликает, затрепыхается. А им забава. Дразнят, значит...

– Вы понимаете ее песни?

Он усмехнулся.

– А что ж! Я всякую песню по сотне раз слыхал. Известно - девица, ну, и - поет о своем. Без ума живет, а свое помнит...

Нужно было долго просить его, чтобы он перевел слова песни, он согласился на это только тогда, когда я обещал подарить ему рубаху.

– Ну, вот,- начал он, прихмурив брови и вслушиваясь в тихое течение печальной мелодии,- ну, поет она так:

– Боже мой, боже! страшная дорога ночью в степи, а я - сирота, как луна в небе. Будь что будет, устала я ждать счастья, боже мой, господи!.. Сожгут луну зарницы, а меня тоска сожжет. Боже мой,- лукавая девица я! Буду счастливой, посею цветы на твоей земле...

Он, видимо, увлекался: вынул трубку изо рта, вытянул шею и напряженно мигал, вслушиваясь...

Кто скачет на белом коне,- не за мною ли счастье мое?

Над степью - луна, как золотой леток, в синем небе тихонько кружатся звезды - золотые пчелы, гудят струны, вздыхает негромкий мягкий голос, и слова работника сами собою слагаются в странные стихи:

Темная дорога ночью среди степи

– Боже мой, о боже!
– так страшна!

Я одна на свете, сиротой росла я,

Степь и солнце знают - я одна!