Чтение онлайн

– Дорогой Портос, – сказал он, – я отношусь к вам как к сыну, которого у меня, к сожалению, нет. Вы для нас – член семьи, которого мы любим и счастья которому желаем. Но подумайте сами: что будет, если мою дочь увидят в обществе королевского гвардейца? Наши знакомые сочтут, что она пренебрегает нормами приличия, ваши же – что вы нашли даму, недостойную вас.

– Что вы говорите, господин Лакедем! – растерянно воскликнул я. – Как можно считать вашу дочь недостойной кого бы то ни было!

– Вы забываете, уважаемый Портос, – возразил он, – вы забываете, что для окружающих вы – французский дворянин, близкий ко двору Его Величества. А Рашель Лакедем – всего лишь дочь еврея-ростовщика. Мало того, что ее сочтут недостойной, – вас, скорее всего, обвинят в том, что вы позарились на деньги ее отца. Словом, – сказал он холодно, – ваша прогулка окажется оскорбительной и для нее, и для вас. Оставим этот разговор.

Его слова были жестоки, но справедливы. Именно так и рассуждали бы мои знакомые, если бы увидели меня в обществе Рашели.

По счастью, этот короткий разговор произошел в отсутствии Рашели. Присутствовавшая же при нем госпожа Лакедем расстроилась не меньше, чем я. В отличие от своего мужа, она куда благосклоннее относилась к нашему сближению, но боялась возражать супругу. Попрощавшись с ними, я, понурив голову, вышел из гостеприимного дома. Но, не пройдя и нескольких шагов в сгущавшихся сумерках, я увидел знакомую фигурку в темном платье и чепце испанского покроя с вуалью, скрывавшей лицо.

– Рашель... – пробормотал я, останавливаясь. Девушка быстро подошла ко мне и взяла меня под руку.

– Пойдемте, – сказала она. Мы двинулись прочь от ее дома. Я чувствовал себя неловко, все еще переживая недавний разговор с ее отцом. Поучалось, что я, получив однозначный запрет на прогулку, немедленно же его нарушил.

– Я слышала, что сказал вам мой отец, – сказала она. Вуаль чуть приглушала звук ее мелодичного голоса. – Он прав, дорогой Портос. Нам не следует вместе появляться на людях. Потому я и решилась на эту прогулку – короткую прогулку, – что она окажется единственной. Не расстраивайтесь, в конце концов, мы будем по-прежнему видеться у нас дома, за субботним столом.

Дойдя до угла, мы остановились.

– Рашель, – сказал я негромко, – я люблю вас.

Это было неожиданно для меня самого. От собственных слов у меня захватило дух так же, как в детстве, когда я прыгал с крутого берега в зеленую волну Вера.

Рашель убрала руку и подняла вуаль. На ее лице я не увидел радости, а в глазах блеснули слезы.

– Я тоже люблю вас, Портос, – прошептала она еле слышно. – Но у нас нет будущего. Даже такая малость, как вечерняя прогулка, для нас невозможна. Мы должны смириться. В конце концов, многие лишены и той радости, которой одарил Господь нас. Оставайтесь же для меня милым братом, а я для вас буду верной и любящей сестрой. Кто знает, – добавила она с робкой надеждой, – может быть, все изменится...

Девушка коснулась моего запястья и тут же отдернула руку, словно испугавшись этого движения. Быстро поднявшись по ступеням крыльца, она скрылась в доме. Я же остался стоять посреди улицы, пытаясь заставить сердце биться ровно.

Мне это удалось не сразу. К естественному чувству разочарования примешивался еще и стыд. Конечно, слова Рашели о том, что у наших отношений нет будущего, были справедливы. Но не только и не столько по причине, которую назвал ростовщик и подразумевала его дочь. Причина таилась во мне самом, вернее, в той жизни, к которой, до недавнего времени, стремился я. И продолжал стремиться, несмотря на появлявшиеся сомнения.

Вырвавшиеся слова о любви именно вырвались, они прозвучали, по сути, против моей воли, вызванные естественным порывом. И я тут же пожалел о них. Избрав военную карьеру, мечтая о подвигах и чинах, о славе и положении, я отдавал себе отчет в том, что его величеству не нужны были солдаты, обремененные семьей и в походе больше думающие о домашних делах, нежели о смерти во имя своего короля. Отказаться же от честолюбивых стремлений, пусть даже во имя любви – возможно, я еще не был готов к столь решительному повороту в судьбе.

Потому тяжесть на сердце, появившаяся после разговора с Лакедемом, сопровождалась и некоторым облегчением, которого я сам стыдился. Казалось, сама судьба не давала нам преодолеть ту преграду, к которой подталкивали нас наши чувства. Не знаю, насколько тяжело было для Рашели отказаться от любви ко мне. Я же решил смириться с той ролью, которая отныне стала для меня единственной в этом доме – ролью доброго и заботливого старшего брата. Наверное, у меня это получалось не очень ловко. Но я должен был продолжать посещать семейство Лакедем. И двигала мною не только любовь к Рашели, продолжавшая заполнять мое сердце, но и данная мною клятва – долг перед памятью погибшего отца.

Однако проходили суббота за субботой, я постепенно сжился с новой своей ролью настолько, что прежняя моя влюбленность действительно сменилась желанием заботиться о юной госпоже Лакедем и защищать ее от опасностей, с которыми могла столкнуться семнадцатилетняя девушка. Мы начали нарушать запрет Исаака Лакедема на совместные прогулки. И – удивительное дело! – пока отношения между нами были отношениями, продиктованными пылкой влюбленностью, такие нарушения казались нам немыслимыми. Теперь же, когда мы (я, во всяком случае) просто чувствовали себя, хоть и дальними, но родственниками, – прогулки стали вполне естественными. Странно – ведь случайные свидетели по-прежнему могли принять нас за влюбленных или даже за жениха и невесту, и все, о чем предупреждал ростовщик, непременно проявилось бы. Но появившаяся внутренняя безмятежность теперь словно дымкой скрывала такие опасения и делала их малосущественными. Рашель во время таких прогулок делилась со мною своими маленькими тайнами, в основном касавшимися ее подруг, я же, по возможности, старался ей давать советы, которые, следует признать, редко оказывались полезными.

Не знаю, часто ли происходит такое перерождение влюбленности в добросердечные родственные отношения. Не знаю так же, случилась ли такая спасительная метаморфоза лишь со мною, или же и Рашель пережила нечто подобное. Впоследствии я понял, что чувство к девушке, принятое мною за любовь, было, скорее, желанием любви. Именно поэтому оно столь быстро ушло, оставив ощущение теплое, но не более того. Я по-прежнему находил удовольствие в обществе Рашели, меня по-прежнему восхищали острота ее ума и глубина переживаний. Но сердце мое все чаще оставалось спокойным, когда рука случайно соприкасалась с ее рукой, а взгляд пересекался с ее взглядом.

Мне кажется, что родители девушки вскоре заметили некоторое охлаждение между дочерью и постоянным их гостем. Было ли это для них облегчением, или, напротив, относясь неодобрительно к нашему недавнему сближению, они, в действительности, желали его? Не знаю, скорее всего, справедливо и то, и другое.

Внешне они вели себя так, словно ничего не видели и не замечали. Я оставался прежним, желанным субботним гостем; господин Лакедем постоянно снабжал меня деньгами – при том, что я ни разу не обратился к нему с просьбой; госпожа Лакедем непременно справлялась о здоровье и сетовала на тяготы военной службы, из-за которых я выглядел «очень утомленным». Последнее нисколько не соответствовало действительности – обладая от природы прекрасным здоровьем и наделенный изрядной физической силой, я, если и тяготился чем-либо, так это нехваткой приключений. Я жаждал подвигов и славы, а вместо этого нес караульную службу во внешней охране Лувра, и скрашивали монотонность моего существования лишь состязания в силе и ловкости с сослуживцами, время от времени случавшиеся стычки с телохранителями его высокопреосвященства. И, конечно же, посещения господ Лакедем (господ ду Барруш, как я именовал их про себя). Все больше прелести я находил в субботнем пиршестве, слушая негромкую молитву, которую произносил Исаак Лакедем и принимая после этого из его рук ломоть хлеба и бокал с красным сладким вином.