Муравейник
Шрифт:
– Ах, так? – усмехнулась Милица Аркадьевна. – И где же?
– Дома. В кругу семьи.
Помедлив, она процедила:
– Ну что же. Ваш перезревший инфантилизм уже ни для кого не секрет. Как видите, он стал общим местом. Не нужно утомленной улыбки. Лучше задайте себе вопрос: кто я такой на этом свете?
Ланин нахмурился и сказал:
– Я очень хороший журналист.
– Это я слышала. Неоднократно. Очень хороший журналист не может не думать о собственной книге. О том, чтоб озвучить свой символ веры. Иначе он – не очень хороший. Впрочем, об этом мы говорили не раз и не два. На вашу беду, достался вам счастливый характер – живете в ладу с самим собой. Вас нужно будировать, шевелить. Кто взял в свои руки перо, тот обязан носить в себе серьезные замыслы. Поленька Слободяник, как видно, не слишком честолюбивая муза. Похоже, ее вполне устраивает ваша привычка плыть по течению.
На сей раз он был не только задет. Стрела попала в больное место.
– Я понял. Неясно только одно: зачем мне отнимать ваше время?
– Корректная форма. Хотели спросить: зачем я трачу на вас часы послеобеденного досуга? Да, в самом деле. Такие беседы можно вести и с законной женой. Вы мастер обустраивать жизнь. Прежде всего уют и быт, надежный тыл, а уж к ним в придачу щепотку духовности на стороне. И прочие пряности – для комфорта. Так легче самоутвердиться, не правда ли? Господи, все это так знакомо и так обыденно – словно завтрак в какой-нибудь европейской гостинице. Булочка, повидло и кофе.
Он покраснел и бормотнул:
– Европа – не только туристские будни.
– Очень разумное наблюдение. Обдумаю его на досуге. Кланяйтесь госпоже Слободяник.
Ланин сказал:
– Оставим в покое Полину Сергеевну. Так будет лучше.
– Прошу прощения. В самом деле – священных коров нельзя касаться.
Ланин откланялся. Он напрасно старался восстановить спокойствие. Чертова баба! День был испорчен. Нет, какова? Сама постоянно высмеивала семейные радости, всегда кичилась своей независимостью, с каким-то вызовом то и дело звала себя «старым холостяком» – и вот, пожалуйте, прорвало. Тоска по старому Мендельсону с его матримониальным маршем. А он поверил в эту надбытность. Глупо, смешно, в его-то годы столь энергичное заблуждение уже перестает быть достоинством. Впрочем, каких-нибудь пять-шесть лет – и не останется ни заблуждений, ни уж тем более энергии. Останется лишь бесплодная трезвость. Сколько таких обесцвеченных судеб прошло, промелькнуло перед глазами. Однажды придет молодой наглец, неукрощенный завоеватель, окинет его небрежным взором и спросит сквозь зубы: кто вы такой? Что он ответит, кривясь от обиды и неожиданной мерзкой робости? «Я – очень хороший журналист»? А тот усмехнется: «Благодарю вас. Не знал. Спасибо, что просветили».
Конец ознакомительного фрагмента.