Муранча
Шрифт:
Со всей красной ветки на Театральную потянулись ценители прекрасного и просто зрители, желавшие хоть ненадолго перенестись из опостылевшей действительности в Другой мир и испытать хотя бы иллюзию возвращения в благополучное прошлое. За такую возможность жители метро готовы были платить, и притом платить весьма щедро.
«Театралка» не бедствовала. Режиссеры и актеры старались. Не прекращались аншлаги. Успех был немыслимый для довоенных времен. Что, впрочем, вполне объяснимо; аудиторию больше не приходилось отбивать у кинозалов, телевидения и Интернета. На ура шла и классика, и современные пьесы. Насколько знал Илья, случился только один провал, когда театралы попытались поставить спектакль о новой жизни в метро. Этого публика не поняла и не приняла: метро и так всем хватало по горло. В общем, метрореализм не прошел, и больше в этой области постановщики не экспериментировали. Основной упор в репертуаре с тех пор делался на легкие комедии: за них зрители платили охотнее всего.
Илья улыбнулся. Снова в голову лезли воспоминания, Воспоминания о том, как было раньше.
Кажется, в тот раз они сидели в восьмом… нет, все-таки в девятом ряду. Сергейке пришлось подложить на стул пару накрытых подушкой брусочков — чтобы было лучше видно.
Сергейка весь аж извелся. Он ерзал от возбуждения и нетерпения, сбивая ненадежное сиденье, вертел головой и все спрашивал и спрашивал:
— Когда, пап? Когда, мам? Когда начнется?
— Тихо, сынуля, тихо, — шептала Оленька, ласково его поглаживая. — Скоро уже, скоро…
— А как скоро?
— Очень скоро. Ты главное, не шуми, Сергейка, ладно? Веди себя прилично. Мы же в театре.
Да, для них это был театр. Самый настоящий.
Прозвучал третий звонок. На Театральной все было устроено таким образом, чтобы публика именно так себя и чувствовала.
Как в театре…
Свет на станции медленно гас. Костры были потушены заблаговременно, и теперь хозяева-театралы выключали фонари и накрывали колпаками факелы. Даже «буфет» — небольшой прилавочек с нехитрой снедью, расположенный неподалеку от плотных рядов скамеек и стульев, — до антракта растворился в темноте.
Остались гореть только зеркальные диодные светильники самодельной рампы и живой огонь в двух железных бочках, выставленных на безопасном удалении от сцены. Бочки были прикрыты со стороны зрителей жестяными листами и освещали лишь тяжелый бархатный занавес. Огонь не только дополнял дорогое электрическое освещение, но и создавал особую непередаваемую атмосферу.
Бархат кулис сверкал таинственными блестками. Под негромкое поскрипывание и покашливание зрительный зал погружался в уютный полумрак. А вместе с ним и вся станция тонула в тишине и темноте. Совсем-совсем не страшной, не такой, как в туннелях.
Недоделанные дела оставлялись на потом. Недоговоренные беседы затихали. Театралы подтягивались со всех сторон и бесшумными тенями, не мешая и не отвлекая, обступали зрителей. Вокруг зала, устроенного для пришлой публики, словно появлялись живые колышущиеся стены. Кто-то из обитателей станции усаживался прямо на пол. Кто-то смотрел стоя.
Когда начиналось представление, вся жизнь на Театральной замирала. Возможно, это создавало местным некоторые неудобства. Зато счастливчики, жившие здесь, могли каждый раз бесплатно смотреть спектакли. Да что там смотреть! Они ежедневно общались с кумирами и звездами, делили с ними кров и пищу, может быть, даже ссорились и ругались.
Хотя Илье казалось, что это все-таки не совсем правильно. Если ты не имеешь прямого отношения к искусству, с ним нужно соприкасаться вскользь и исключительно с парадного фасада, всячески избегая закулисной кухни. У него самого и у его семьи иначе и не получалось. Да и вообще Театральную они посещали нечасто: билеты здесь были недешевыми. Тем более волнующими оказывались ощущения перед, во время и после спектаклей.
Колыхнулся занавес. Зазвучали первые аплодисменты. Открывалась приподнятая и оборудованная на эскалаторах сцена. В расширяющемся проеме кулис показались декорации.
Однако Илья не смотрел на подмостки. Он любовался женой и сыном.
Оленька была одета в свое лучшее платье. Стройная, худенькая, она сидела неподвижно на обшарпанном расшатанном стуле, выпрямив спину и подняв голову. Благородная осанка, гордый профиль…
Оленька заворожено смотрела перед собой. На тонких бледных губах застыла нездешняя улыбка. Глаза блестели от радостного предвкушения чуда. Она была неотразима, непередаваемо прекрасна в тот момент была его Оленька!
И вся убогость, все тщетные потуги окружающего мира создать иллюзию красоты в плохо приспособленной для этого грязной, перенаселенной подземке отступали на задний план. А вот сама красота — никак не связанная с этим миром, безотносительная, истинная, настоящая — оставалась.
Сергейка тоже перестал ерзать на неудобном жестком сиденье. Разинув рот, он смотрел на сцену во всю ширину своих доверчивых детских глаз. Сергейка был готов принять и поверить всему, что ему покажут в этом месте, волшебнее которого мальчик, родившийся в метро, не видел и видеть не мог.
Откуда-то из-за раздвигающихся кулис полилась музыка. Да-да, на Театральной было и такое!
Зал замер.
Чудо начиналось…
Громыхнувшая где-то совсем рядом автоматная очередь оборвала нить воспоминаний и вернула Илью к реальности. Как будто после сладкого сна его бросили в прорубь.
Илья завертел головой. В чем дело? Ага, понятно…
Какие-то вооруженные люди пытались навести порядок на выходе со станции. Чтобы остановить свалку у Ворошиловского туннеля, им пришлось шмальнуть поверх голов из калаша. Пули разбили театральные маски на сводах, обсыпали толпу гипсовой крошкой и, судя по пронзительным воплям, кого-то задели рикошетом.
Однако стрельба и истошный крик раненого немного отрезвили беженцев. Давка и драка в туннеле прекратились. Автоматчики, спрыгнув с платформы, рассекали, направляли и более-менее организовывали беспорядочный людской поток. Живая река снова потекла через узкое русло туннеля, но на этот раз водоворотов и запруд не было. Люди начали покидать Театральную.
Толпа схлынула с платформы. Подхваченный ею Илья тоже вскоре оказался в туннеле. Противиться общему потоку не было ни сил, ни возможности. Оставалось только тупо идти дальше вместе со всеми. Скрестив руки и прижав локти к ребрам, Илья шел и толкался, толкался и шел.
Продвигались медленно, но все же продвигались. Снова темнота туннеля мешалась с нервными сполохами фонарей и слабыми огоньками светильников. Снова вокруг стоял гомон, крики и плач. Снова повсюду была давка и спертый воздух. И неизвестность впереди.