Мультики
Шрифт:
— Просто врать не надо!
Я содрогнулся от своего дурацкого произношения: "пвосто", "ввать", точно тявкал подросток-доберман. Лающий обидный ущерб только подхлестнул меня:
— Не притворяйтесь! Я знаю, что вы думаете обо мне! Что я преступник! "Мультики" показывал! Ладно, не плачьте! Пойду я в этот ваш реформаторий! Пусть перевоспитывают! Буду настоящим педагогом! Да хоть прям счас поеду! Вызывайте милицию! Звоните Разумовскому, что мы едем! Я не желаю здесь оставаться! Ни минуты! И не надо давать никаких вещей! Обойдусь! Я вообще ничего отсюда не возьму! И по воскресеньям ко мне приходить не надо! Я не хочу вас видеть!
Меня трясло от праведного гнева. Мама уже плакала в голос. Я, признаюсь, и сам был недалек от того, чтобы разрыдаться от жалости к себе.
У папы на лбу выступил мелкий росистый пот. Он провел ладонью, стряхивая капли, затем сказал:
— Сынок, прошу тебя, успокойся. Я не понимаю, о чем ты говоришь…
— Не понимаешь? — издевательски переспросил я. — Можно подумать, ты не говорил с Данько? Не был у Разумовского на Пролетарской? В Детской комнате милиции? А?!
В такт моим словам мама всхлипывала. Папа сказал тихо и размеренно:
— Герман, где бы я ни был и с кем ни говорил, ты не должен ничего бояться. Что б ни случилось, мы никогда не откажемся от тебя…
— Поздно оправдываться, — буркнул я.
— Я считаю, Герман, тебе лучше всего выпить что-нибудь успокоительное и лечь спать. Скоро у нас все образуется.
— Ничего не образуется, — сварливо возразил я, но принял из маминых рук стакан с водой и две мелкие таблетки.
— Это что? Снотворное? Хотите, чтобы я заснул, а потом сонного повезете на Пролетарскую? Это вас Разумовский так подучил?
— Нас никто ничему не подучивал, — твердо сказал папа. — Мы никому тебя не отдадим.
— Ну что ж, посмотрим. — Я подозрительно покосился на папу, но все же проглотил таблетки и запил водой.
Мама подобрала черепки чашки и выбросила в помойное ведро, села на соседний табурет рядом с папой.
Эмоциональная вспышка утомила меня. Обличать больше никого не хотелось. Я сказал почти миролюбиво:
— Прошу раз и навсегда усвоить: совершенно другой Герман Рымбаев давал свое согласие на реформаторий. Надеюсь, это понятно?
— Да, понятно, — сказал папа.
— Я не против, чтобы меня поставили на учет, — тут я зевнул, — но к Разумовскому в ученики я не пойду…
Мама справилась со слезами и только кивнула. Папа так же спокойно ответил:
— Мы поступим так, сын, как хочешь ты…
— Нечто подобное я уже слышал в Детской комнате милиции, — с тихим презрением начал я, но вовремя сообразил, что эти слова принадлежали отнюдь не папе, а его нарисованному двойнику из диафильма. А обвинять человека в том, что он не говорил, было несправедливо. Я махнул рукой, как бы прекращая никчемный разговор, и отправился спать.
Забегая вперед, скажу, что я так и не выяснил, кто привез меня беспамятного в больницу и записал врачам наш телефон. Можно было лишь гадать, чьих это рук дело. Самому докапываться до сути у меня не хватало ни желания, ни воли.
Никто не пришел за мной и во вторник. Родители оставались дома. Мне это казалось необычайно подозрительным, но я уже не психовал. Я, конечно, вздрагивал от каждого телефонного звонка, мучительно вслушивался в разговор, пытаясь понять, не по мою ли душу голос из трубки? Неожиданные провокационные фразы типа "Я знаю, откуда звонили. Из Детской комнаты…" успеха не имели. Родители, если и замышляли что-то, ни в чем не проговаривались. Мне спокойно отвечали, что звонили с работы.
Потом мы пошли в районную поликлинику. Из дома, признаюсь, выходили с небольшим скандалом. Я решил, что меня коварно выманивают на улицу, чтобы передать милиции. Папе стоило немалого ораторского труда переубедить меня…
В подростковом кабинете нас направили к невропатологу — совсем молодой девчушке, с виду недавней выпускнице мединститута. Бегло оглядев наши больничные бумаги, она выписала направление в районный психоневрологический диспансер № 16.
Мы с папой пошли домой, а мама поехала в этот ПНД № 16. Она вернулась часа через три и сказала, что узнала от женщин в очереди, дескать, нужно идти к завотделением Божко — он кандидат наук и очень хороший специалист. Я не имел ничего против диспансера. В четверг мы отправились на прием.
Так я познакомился с Артуром Сергеевичем Божко. Помню, мы ввалились в его кабинет всей троицей, что вызвало на его лице улыбку. На вид Божко было за сорок, невысокий и щуплый, он по комплекции очень напоминал нашего папу. И лицо у Божко было совсем не врачебное, простое, как у слесаря на заводе, без видящих насквозь глаз, колдовских мохнатых бровей. Слова Божко произносил с мягким, каким-то шаркающим украинским акцентом, точно он и не говорил, а прогуливался по деревянному полу в тапочках на мягкой кожаной подошве.
Артур Сергеевич пригласил нас сесть, а потом поинтересовался:
— Ну, кто начнет первым? — и сам же предложил: — Давайте послушаем вначале мамочку.
Мама страшно волновалась, говорила сбивчиво, голос то и дело набухал слезами. При этом она хитрила. По ее версии, меня кто-то напугал, а возможно, и ударил, после чего я потерял сознание. Божко слушал и улыбался, но поразительно, какая легкая была эта улыбка! В ней не было и доли насмешки, лишь доброе удивление, дескать, что вы тут, ребята, переполох устроили, ведь ровным счетом ничего страшного не произошло, ну упал человек на улице, с кем не бывает. Мама, ободренная этой доброжелательной мимикой, успокоилась и закончила рассказ почти спокойным тоном.
Мы подождали, пока Божко бегло просматривал наши справки и выписки. Казалось, Божко недоумевает, что за чушь понаписали эти доктора из больницы. Он шевелил губами, повторяя прочитанное, вскидывал брови, насмешливо кривил рот. А расправив длинный свиток электроэнцефалограммы, даже тихонечко фыркнул, как кот, окинул нас извиняющимся взглядом, словно ему было неловко за своих коллег.
Поскольку Божко молчал, начал папа.
— Что с нашим сыном? — мужественно спросил он. — Это… эпилепсия? — Папа точно подавился словом, а у мамы мелко задрожало лицо и глаза налились слезами.