Мстислав
Шрифт:
Однодревки тесные. Люди торговые тмутараканские загрузились товарами русскими и иноземными вдосталь. Савва стоит, прислонившись к борту, смотрит, как пузырятся паруса плывущей впереди ладьи, а думы о предстоящем торге: удачен ли будет? Впервой отправился он в Киев.
Меж скамьями на разостланном корзно лежит десятник Путята. Плох старик. Когда в Тмутаракани на ладью грузился, сам ещё ходил, а нынче совсем не поднимается, глаза закрыты, дыхание тяжёлое.
Василько склонился над ним, мокрой тряпицей обтирает ему лицо и скорбно припоминает, как много лет назад ехал с Мстиславом и дедом Путятой из Киева в край тмутараканский. Виделась Васильку знойная степь, всадники и Путята, скачущий с ними стремя в стремя. Не гадал тогда Василько, что доведётся ему сопровождать старика и в обратный путь…
За спиной Василька гридин вполголоса рассказывал:
– Случилось мне этой дорогой как-то греческих гостей провожать. Зовут они Днепр по-своему, Борисфеном, и всё-то им было дивно у нас…
Крик кормчего с передней ладьи прервал Васильковы мысли. Только теперь обратил он внимание на доносившийся издалека шум. Будто кто-то из огромного ковша лил воду на воду.
Воины на скамьях засуетились, загомонили разом:
– К порогам подошли!
– Теперь гляди в оба!
Ладейщики спустили паруса, гридни взялись за весла, хором выдохнули:
– Эх да, разом!
Норовистым конём рванулась ладья, а гридни снова погрузили весла в воду и погнали однодревки к берегу. Тем часом ладейщики готовили катки-брёвна. Вот ладьи ткнулись в мель, остановились. Гридни повскакивали, не раздеваясь, один за другим попрыгали в воду. Василько перелез через борт. Мелко, по пояс. Под ногами дно песчанистое, твёрдое. Ладейщики кинули канат гридням, ухватившись, выволокли однодревки на берег…
Выставив дозоры, воины и ладейщики, подкладывая под днища катки, потащили ладьи сушей. Продвигались медленно, делая частые привалы.
Привязав к копьям корзно, Василько и Савва молча несли Путяту. Он очнулся, открыл глаза, позвал:
– Василько!
– Что, отец!
Они опустили старика наземь, склонились над ним.
– Чую шум людской, - хрипло, с трудом произнёс Путята.
– Словно торжище на Почайне волнуется…
– Пороги то, отец.
– Днепр?.. Подними меня повыше, Василько… Вот так… Хочу Киев увидеть… Нет, не вижу… А ты, Днепр, разве не признаешь своего перевозчика? Это же я, Путята, брат Чудина…
К вечеру дед Путята умер… Хоронили его не по языческому обряду, не на костре сожгли. Мечами вырыли гридни могилу, завернули тело в корзно, опустили в яму. Накрыли Путяту щитом, рядом меч положили. Первым горсть земли кинул Василько.
До утра не смыкали очей воины, поминали старого десятника.
В полдень, едва ладейщики и гридни сели передохнуть, прибежал дозорный, издалека крикнул:
– Печенеги!
– и тут же упал, сражённый стрелой. Из-за бугра вынесся верховой, осадил коня, завизжал дико.
Вскочили гридни, заметались.
– В ладьи!
– подал голос Василько.
И едва успели воины укрыться за высокими бортами однодревок, как из степи, с трёх сторон, высыпали конные печенеги.
– Гляди, да, никак, хан Булан!
– вскрикнул удивлённо Василько.
– Эва, когда сыскался. Слышь-ка, Савва?
– Это который?
– А вон погляди, на копье конский хвост заместо стяга болтается, вишь? Так под ним.
– Который на белом коне?
__ Ну да! Давно не объявлялись они с Боняком. Со времени, как хазарам спину показали…
Часть печенегов тем временем спешилась, и рои стрел полетел на ладьи. Стрелы со стуком впивались в дерево. Зазевавшийся гридин упал замертво. Натянув тетиву, Василько выждал момент, пустил стрелу. Успел разглядеть, как гарцевавший рядом с Буланом печенег сполз с седла.
Стреляя раз за разом, печенеги приблизились к ладьям. Уже не один гридин лежал, сражённый печенежской стрелой, и не мало печенегов валялось в степи, когда солнце подходило к закату. Высунулся Василько из-за борта, оглядел степь. Нет, не уменьшается печенегов. Много их привёл с собой хан Булан. Видно, знал, что хорошая добыча ждёт его. Задумался Василько. Самим не отбиться от орды, надобно за подмогой кого-то слать. А успеет ли? Всё одно попытаться своих уведомить надобно. Кто реку переплывёт? Глаза остановились на Савве. Мелькнула мысль: «Он у моря жил…»
Позвал:
– Савва!
Тот подполз, присел на корточках.
– Слышь, Савва, худо дело…
– Худо.
– Ты плавать горазд?
– Умею.
– Тогда запоминай. Как стемнеет, переплыви реку и тем берегом поспешай в верх течения. Где-то там должны стоять дозоры киевского князя. Оповести их, пусть торопятся на подмогу. Да гляди, остерегайся печенежина. Только и надежда на тя, Савва…
Во гневе Булан не знает пощады. Уже вдругорядь солнце отгуляло над степью, а русы всё отбиваются. Булан знает, что их осталось совсем мало, но они не сдадутся. Гикая и крича, орда валом подкатывается к ладьям и, встретив дружный отпор, каждый раз поворачивает коней. Плеть Булана ходит по спинам сотников и десятников. Хан обзывает нукеров самыми обидными словами, но эта брань не заговаривает воинов от стрел русов, и Булан решает дать нукерам передышку до ночи.
Обложившись подушками, Булан говорит окружившим его сотникам:
– Мы не оставим в живых ни одного руса… У нас не будет к ним жалости… На ладьях драгоценности, и мы завладеем ими, хотя бы пришлось оставить здесь половину орды… Так велел нам мой брат, великий хан Боняк!
Речь Булана отрывиста, и сотники знают, он не терпит возражений.
– Когда затихнет степь и сон сморит русов, печенеги неслышно подкрадутся к ладьям. Подобно волку, изготовившемуся к прыжку, они выждут, пока погаснет последняя звезда и утренняя заря съест ночь. Тогда мои нукеры бросятся на русов и саблями порубят их.
Сотники почтительно склонили головы…
Василько не спал. Сквозь рокот бегущей по камням воды ухо ловило ржание печенежских коней, голоса.
«Нет, неспроста успокоились печенеги к вечеру. Что замыслили они?
– думал Василько.
– И Саввы нет с подмогой. Да и не изловили ли его печенеги?»
Вспомнились проводы из Тмутаракани, боярыня Евпраксия. Плакала, когда прознала про его отъезд. С ключницей прислала ему на дорогу съестного, отговорить пробовала, да у Василька решение твёрдое. Не мог он бросить старого Путяту.