Мстислав
Шрифт:
Но мурзы и беки промолчали. Хан и сам должен знать: от урусов всего можно ожидать.
От леса и до обрывистого берега Днепра за завалами укрылись гридни. Упёрся тумен Затара. Спешились печенеги и, прикрываясь кожаными щитами, начали приближаться к завалам. Гридни встретили их стрелами. Не слезая с седла, темник подбадривал печенегов. Затар спешил, ему надо освободить дорогу, пока не подъехал хан.
Вот печенеги у завала, принялись растаскивать деревья, а другие рубятся с гриднями. Звон стали и крики. Попятились печенеги, но новые толпы навалились на гридней.
Видит Василько, неравные силы. Хоть и много положили печенегов, но и гридней полегло немало.
– В лес, в лес оттягивайтесь!
– крикнул Василько.
Отбивая наскоки печенегов, гридни отошли в лес.
7
Ушла орда от Киева. В разорении Подол и пристань со складами гостевыми, сожгли Берестово с теремом княжьим и Предславино.
Прикрывая бегство, отходил Демерчей, огрызаясь как раненый зверь. Мрачен и зол темник. Булан не воин. Он привёл орду, обещая богатую добычу, но где она? Печенежские саквы так же пусты, как и в тот день, когда они вышли из степи.
Орда потеряла много воинов. Они лежат под стенами Кия-города и вдоль дороги. Печенеги отходят так поспешно, что не успевают сжечь погибших товарищей. Что скажет Булан дома, в степи?
Вёрст за двадцать от Киева Демерчей оторвался от дружины Мстислава. Но у переправы он не стал задерживаться и повёл тумен к Каневу…
Мстислав его не преследовал. Со дня на день станет Десна, и ладьи вмёрзнут в лёд. Надо было торопиться в Чернигов.
Похоронила Русь убитых, оплакала. Но слезами Русь не поднимешь. Застучали топоры, завизжали пилы. Трещали, падали деревья, тесались брёвна, чтоб по весне начать ставить избы и церкви, мастерские и дворы гостевые.
Велел Ярослав боярам, какие на Подоле намерены селиться, не только бревенчатые хоромы рубить, но и каменные возводить, дабы огня не боялись. Да о двух ярусах. Не от тесноты подворий, места достаточно, а для красоты, купцам заезжим на удивление, эвон каков Киев, мать городов русских!
Зимой по едва примятой дороге прикатил в Переяславль малый санный поезд. Одни за другими четверо саней остановились у крыльца воеводы переяславского. Из передних выбралась боярыня Марья в шубе тёплой и валенках чёсаных, на голове шапка соболиная, глубокая.
За боярыней холопка последовала с Василиской, закутанной в тулуп.
Выскочил Василько, обнимает жену, а холопка ему не то дитя, не то куль протягивает. Марья смеётся:
– Не навестить, жить к тебе приехали. Не бедовать же тебе одному на воеводстве. И князь одобрил, говорил, где муж, там и жене место.
Ещё одна зима минула.
Так и жизнь человека от весны до зимы тянется, да всё в делах и заботах. Год минет, и ладно, пережили. А что новый сулит, одному Богу ведомо.
Но русский человек терпелив, на судьбу не ропщет, всё на авось рассчитывает. Гляди, и посветлеет жизнь…
Зимой по городам и деревням гуляли свадьбы, молодым наказывали:
– Мужиков рожайте, земля наша ими обедняла…
Помощь Мстислава не умалила Ярослава, не унизила гордость киевского князя. Не попрекнул Мстислав: он-де Киев спас! Одной заботой братья одолеваемы - Русь от печенегов беречь…
А ещё истории известно, от того печенежского нашествия убрались печенеги в степь, получив от Мстислава суровый урок. И пока жив князь черниговский, печенеги будут остерегаться ходить на Русь.
В детинце, напротив княжьих хором, черниговские плотники срубили голубятню, просторную, с двухскатной тесовой крышей. Голубятня на столбах, с резьбой и дверкой, а над ней лаз для птицы и оконце, чтоб свет проникал. Рядом шест с перекладинами взгромоздили.
За три года голубей развелось бессчётно. Обсядут перекладины и крыши княжьих и боярских хором, башни детинца, топчутся по двору, воркуют, стаями летают над Черниговом.
Вернулся Мстислав с обжи в добром настроении. Оксана в ласках говорила: «Приворожила я тя, князь, и сама не рада». А что присушила, так то верно, коли сам Мстислав каждой встречи с ней ждёт, будто впервой видит…
Отрок коня увёл, а князь у голубятни остановился. Парнишка, сын тиуна, гонял голубей, с усердием размахивал шестом, на конце которого болталась красная тряпица. Прибежал мальчуган, кивнул князю как равному, на голубятню по лесенке вскарабкался, в дверь нырнул ненадолго. Выбрался, на землю спрыгнул и, достав из-за пазухи двух голубей, подбросил их. Голуби, порхнув, взлетели, а мальчуган, засунув в рот пальцы, засвистал заливисто, по-разбойному.
У Мстислава в душе боль ворохнулась: таким и княжич был бы, если б не смерть. Отчего так жестоко ударила его жизнь? Сколько раз он думал об этом, но ответа не находил, и никто, даже духовник, не мог объяснить.
От горькой мысли его оторвал мальчуган. Сердце ребёнка чувствительно, видно, догадался, что князю тяжёлой, поймал голубя, показал:
– Во вертун, погляди!
Голубь и впрямь, взлетев, завертелся, падал камнем до земли и снова взмывал.
Мстислав потеребил мальчугану вихрастые патлы, спросил:
– Васек, хочешь грамоте обучиться?
Князь хорошо знал этого мальчугана, сына стряпухи, озорного, смешливого. Услышав вопрос князя, мальчик вдруг посерьёзнел.
– Не, - ответил он, - вона как у боярина Романа сына Саньку каждодневно секут за буквицы.
– Отчего же секут, - улыбнулся Мстислав.
– А ты будешь верно называть. Для того и голова на плечах.
– А картинки там показывают?
– И картинки. Там тя, Васек, и читать и считать научат.
– Ну, коли сечь не будут, то и можно.
– Я попрошу отца Кирилла и мамке накажу, чтоб за учение не била. А ты парень смышлёный, всё одолеешь.
Киев встречал митрополита. Добирался грек, владыка Паисий, через Болгарию на Теребовль, оттуда в род. С митрополитом два афонских монаха, Серафим и Лука, оба книжники и оба, как и митрополит, русским владеют.